Зависит от того насколько

24 Warez Ru

Оптическая иллюзия — впечатление о видимом предмете или явлении, несоответствующее действительности, т.е. оптический обман зрения. Перед вами десятка крутых оптических иллюзий.
Влюбленная пара. Если показать эту картинку детям, они увидят играющих дельфинов. Но взрослые видят кое-что другое. Это происходит, потому что память детей не имеет в себе образов из «взрослой жизни». Картина, которую написал Сандро Дель-Прете, так и называется «Послание Любви от дельфинов»

1
Бесконечный шоколад. Если разрезать плитку шоколада и переставить все куски в показанном порядке, то, откуда не возьмись, появится лишний шоколадный кусочек.
2
Иллюзия «Стена кафе». Внимательно всмотритесь в изображение. На первый взгляд кажется, что все линии изогнуты, однако на самом деле они параллельны. Иллюзия была обнаружена Р. Грегори в кафе Wall в Бристоле. Отсюда и пошло ее название.
3
Эта иллюзия называется «Исчезающие круги». Она состоит из 12 расположенных по кругу сиреневых розовых пятен с чёрным крестиком по середине. Каждое пятно исчезает по кругу примерно на 0.1 секунды, и если сфокусироваться на центральном крестике, можно получить следующий эффект: сначала покажется, что по кругу бегает зелёное пятно, затем фиолетовые пятна начнут исчезат
4
Взгляните на эти бруски. В зависимости от того, в какой конец вы смотрите, два куска дерева будут или находиться рядом, или же один из них будет лежать на другом
5
Оптическая иллюзия, созданная Крисом Уэстоллом. На столе стоит чашка, рядом с которой стоит куб с маленькой чашечкой. Однако при более детальном рассмотрении мы можем увидеть, что на самом деле куб нарисованный, а чашки одинаковые.
6
Перед вами картинка, состоящая из разноцветных кругов с белой точкой посередине. Смотрите на эту точку в течении 30 секунд и вы увидите, что круги постепенно начинают менять цвет или же вовсе исчезать.
7
Черно-белая иллюзия. Смотрите тридцать секунд на четыре точки в центре картинки, после чего переместите взгляд на потолок и поморгайте. Что вы увидели?
8
Две картинки Пизанской башни. На первый взгляд кажется, что башня справа наклоняется больше, чем башня слева, однако на самом деле обе эти картинки одинаковые. Причина кроется в том, что информация от левой и правой сторон изображения обрабатывается разными полушариями мозга, который к тому же “не любит” симметрию.

Многое зависит от того, насколько ты согласен с приказом

CulttriggerBlockedUnblockFollowFollowing Apr 1, 2017

Владимир (имя изменено)— старший сержант полиции. Родился в 1987 году в небольшом поселке Первомайский Тамбовской области, там же и школу окончил. Переехал в Москву в 2004 году, поступил в ветеринарную академию на товароведа. Проучился три года и ушел в армию. Попал в спецназ в Подмосковье. После службы устроился работать в органы и служил до недавнего времени в ОМОНе, а сейчас в «обычной» полиции. Помимо работы в полиции он пишет стихи и организовывает поэтические вечера. С поэтом-полицейским поговорил Илья Панин.

Взгляд с другой стороны. Комментарий руководителя проекта Культтриггер Евгении Шерменевой

За последнюю неделю было очень много материалов о тех, кто вышел в воскресенье 26 марта на митинги. В силу того, что наша лента информации согласуется с нашими интересами, в моей, например, не нашлось почти ничего о тех, кто стоял в оцеплении. И кажется, что «мы их даже не представляем». У Культтриггера появился замысел поговорить о том, какое место занимают культура и искусство в жизни людей других профессий. И нам ответил полицейский, который еще и поэт. Сейчас кажется важным начать разговор с теми, кто с другой стороны — дома, у телевизора, на службе, в больнице, в кафе (куда не впускали убегающих от полиции ребят), в оцеплении… О чем думают, мечтают, что читают и что слушают. Кого любят. Почему именно так поступают в равных с нами условиях. Все мы живем рядом друг с другом, и действительность показывает, что между нами гораздо больше общего, чем различий. Нет никаких «мы» и «они». Но есть взгляд с другой стороны. И еще: важно говорить и вспоминать, как большие художники рефлексировали в подобных ситуациях. Сегодня вместе с разговором с «тамбовским поэтом» — рассказ о Пьере Паоло Пазолини и его отношении к римским полицейским, 1 марта 1968 года подавившим демонстрантов. Мы, стоящие на позиции защиты слабого, ущемленного в правах, потерпевшего от несправедливости, пытаемся хотя бы представить другую сторону, попробовать услышать и понять. Нам кажется это важным.

«Я не желаю себе трагической судьбы Есенина, хочу быть собой»

Илья Панин: Когда ты начал стихи писать?

Владимир: Первые — лет в шесть. А когда в школе учился, то пел, писал тексты и пытался подыгрывать на чем угодно в панк-рок группе. Сначала мы назывались «Ноздря в стакане», но затем подумали, что это слишком жесткое название для выступлений на школьных мероприятиях, и сменили его на «Фаренгейт». Поэзии, конечно, в тех текстах никакой не было — один угар. Потом, когда повзрослел и начал понимать одиночество мира, весь тлен и непонятность бытия, начал стихи писать. Но чем дальше, тем реже этого хочется.

И. П.: Почему?

В.: Выдыхаюсь от постоянного выплеска эмоций. Когда происходит в жизни какой-то эмоциональный надрыв, он заставляет подумать об этом через стихотворение. Бывают же не только любовные, но и грустные стихотворения.

И. П.: Ты сам себя считаешь поэтом?

В.: Серьезным, конечно, нет. Я больше играю в поэта. Но в глубине души надеюсь, что мои стихи не настолько пусты, как могли бы быть.

И. П.: А представляешься когда-нибудь поэтом?

В.: Бывает, но в таких ситуациях я не отношусь серьезно к слову «поэт», это игра. Если представляюсь, то «тамбовским поэтом».

И. П.: Все же ассоциируешь себя с родиной? Часто туда ездишь?

В.: Московских поэтов просто полно! А езжу — раз-два в год. Там родственники остались, друзья. Ностальгии все меньше, уже корнями оброс здесь.

И. П.: Что для тебя значат твои стихи?

В.: Способ высказаться. Иногда и самому себе. Не всегда удается передать свое эмоциональное состояние, сформулировать, а через образы — получается. Я хочу в своих стихах большей искренности и света. Если получится это находить и отдавать — значит, быть моей поэзии.

Стихи читает актер Донатас Грудович

И. П.: Ты не думал самореализовываться через что-то иное?

В.: Только музыка и стихи хоть как-то получаются. Остальное — нет.

И. П.: Работа руками? Что-то из дерева выпиливать, модели клеить?

В.: У меня кривоватые руки…

И. П.: О чем чаще пишешь?

В.: От периода зависит. Когда все плохо в отношениях с женщиной, про нее все время думаю, когда все хорошо — о глобальных вещах, когда одинок — вообще в метафизику ухожу.

И. П.: Каким поэтом ты хочешь стать? Чего добиться?

В.: Если меня упомянут в каком-нибудь сборнике поэзии за условный 2000–2020 год, то уже хорошо будет. Но какая разница, останусь я в памяти у кого-то, или нет? Я не желаю себе трагической судьбы Есенина, хочу быть собой. Признают — здорово, если нет, то ничего особо не изменится.

И. П.: Раз уж ты вспомнил Есенина, кто у тебя любимые поэты?

В.: Борис Рыжий, Сергей Есенин, Владимир Высоцкий.

И. П.: Все они эмоциональные, с надрывом…

В.: Они все рано ушли из жизни.

И. П.: Именно. Тебя эта ярость и трагичность поэтическая привлекает?

В.: Мне нравится энергетика их стихотворений. Мужская боль, мужской надрыв, крик.

И. П.: Ты же организовываешь поэтические мероприятия. Расскажи про них.

В.: Мы с Русланом Шишкиным устраиваем поэтические вечера — раз в месяц, называются «Все свои». Раньше в баре «Лисица» собирались, сейчас в stacan.cafe. Уже двенадцать раз они прошли. Делали в Москве, Белгороде и Питере. У нас уже сформировалась своя публика, которая регулярно приходит. Это молодежь от 20 до 35 лет примерно. И выступающие примерно такого же возраста.

«Сутки-трое. Работаю, а после — стихи читаю»

И. П.: Как ты в полицию вообще попал?

В.: После армии не мог найти работу, решил устроиться в полицию, вот с 2011 года там работаю. Раньше в ОМОНе служил, сейчас — в обычной полиции.

И. П.: Нравится?

В.: На самом деле это вовсе не мое, но я, каким-то образом, продолжаю работать. Попал туда как в сети, не вырваться. Работа для меня нечто второстепенное. Это ежедневное повторение дисциплины, того, что мы — ничто, лишь исполнители. Но мир устроен так, что все мы должны быть заняты. И не всегда по призванию. Вообще полиция — ужасная система, воспитывающая ублюдков. Но я иду против системы, ломаю ее изнутри.

И. П.: Что она делает для подобного воспитания?

В.: Система учит быть сильным, наплевав на добро и разум. Только сила и власть.

И. П.: Почему вырваться трудно?

В.: Привык. Сейчас еще и кризис, работу найти непросто. Надо все заново начинать, куда-то идти, а здесь стабильно: сутки-трое. Работаю, а после — стихи читаю.

И. П.: Кто-то на работе знает про твое столь необычное для полицейского хобби?

В.: Кто-то знает, но эти люди, наверное, не понимают всего масштаба, всю серьезность моего увлечения. Для них это не особо ценная информация.

И. П.: У тебя вообще нет диссонанса между твоей работой и жизнью вовне? С одной стороны — жесткий устав, дисциплина, все нормировано, с другой — творчество.

В.: Привык, подстраиваюсь под внешние факторы. Где-то запросы уменьшаю. На работе я не делаю ничего того, что не соотносится с моими моральными устоями. А после работы начинается жизнь. Сотрудникам, кстати, официально только и разрешено заниматься творчеством — бизнесом нельзя.

И. П.: То есть ты спокойно после рабочего дня приходишь домой, переключаешься и начинаешь заниматься творчеством?

В.: Я в Подмосковье живу, там река, лес — в тишине посидишь, подумаешь, что-нибудь напишешь.

И. П.: Ты любишь одиночество?

В.: У меня много людей рядом, я все же не одинок. Когда происходит непонимание с другими, тогда ощущаю себя одиноким. Но я в большей степени интроверт.

И. П.: А как ты вообще к людям относишься?

В.: Чем дальше, тем больше люди вызывают недоверие. Но я добрый и прощаю их. Хотя сами по себе люди — сволочные.

И. П.: Ты во время службы в ОМОНе участвовал в громких акциях?

В.: Да. Работал в Химкинском лесу, на Манежной площади, на Болотной.

И. П.: Когда ты выходил против толпы, что чувствовал?

В.: Просто выполнял свою работу, но надеялся, что не дойдет дело до стыков. Зачем это насилие? Если бы нападали, я бы бил в ответ, но это защита, инстинкты. Зла у меня ни к кому никакого нет. Я понимаю, почему кто-то чем-то недоволен, но у меня может быть другой взгляд. Ну и что?

И. П.: На массовых мероприятиях бывало жестко?

В.: Были стычки, драки. Помню, мужик в Химкинском лесу с топором бегал, пришлось его ловить, отобрать топор, тащить через весь лес. На него прыгали, не отпускали, вместе с другими людьми тащил.

И. П.: Что ощущал, когда выходил против тысяч людей на митингах и других акциях?

В.: Толпа — это сила. Ее не переубедишь, ей бесполезно что-то говорить. Никто не собирается с мыслью, что нужно кого-то убивать, нужно — обезоружить. Это работа. Но многое зависит от того, насколько ты согласен с приказом.

И. П.: Но ты обязан подчиниться любому приказу.

В.: Да. Но если мне прикажут разогнать, например, женщин, выступающих за свои права, я еще крепко подумаю.

И. П.: Толпа сливается для тебя в общую массу или она все же состоит из отдельных лиц?

В.: Когда в первом ряду стоишь, то лица прекрасно видишь. Но в основном смотришь в одну точку — либо в щитке, либо чуть над щитом.

И. П.: Задевает, когда провоцируют или оскорбляют?

В.: Все равно.

И. П.: Что думаешь про митинг 26 марта? Надо было так жестко с людьми? Или — »сами напросились»?

В.: Мне кажется, что это все — показуха. И с одной, и с другой стороны. Я бы сам туда не пошел, и слава Богу, что по работе не пришлось.

И. П.: У тебя среди знакомых и друзей много людей с оппозиционными взглядами?

В.: Конечно. У меня множество друзей из творческой тусовки. Пусть у них отличаются взгляды от моих. Это не важно. Я всегда стараюсь найти с людьми общий язык, какая разница, кто где работает? Периодически меня подкалывают на тему моей работы, я уже привык. Кто-то перестал со мной общаться из-за этого.

И. П.: А какие у тебя самого взгляды? Ты поддерживаешь государственную позицию или оппозиционную?

В.: Я далек от политики, как таковой. Меня больше волнуют внутренние мотивы человека. Никого из политиков не люблю, для меня они все — слабые люди. Политика для меня немного сложна: мне трудно выбирать, кто наименьший из нехороших человек.

«Таким образом, произошел эпизод
Классовой борьбы…»

С «Битвой Валле Джулия» 1 марта 1968 года, когда выдающийся режиссер Пьер Паоло Пазолини оправдал действия полиции, связала события 26 марта 2017 года наш автор — историк кино и театра, педагог и переводчик Галина Аксенова, и прокомментировала публикуемое интервью с поэтом-полицейским. – Пройдет время, и 26 марта 2017 года станет исторической датой. Что случилось в этот день и было ли в истории нечто похожее на эти события в России? О потерпевших уже написано, а кто такие нападавшие — юные омоновцы? Где проходит граница между «мы» и «они»? Не берусь рассуждать о дне сегодняшнем, ибо утратила способность верить любой из сторон, то есть не верю ни Путину, ни Навальному; знания в области драматургии поневоле делают меня подозрительной; ну а попытка понять, кому это нужно, запутывает меня окончательно. Я поворачиваюсь спиной ко дню сегодняшнему и вижу удивительную параллель в чужом прошлом. Послевоенную Италию можно сравнивать с постперестроечной Россией: экономический бум — miracolo italiano и его последствия — чем не Россия 1990-х/2000-х? Российские волнения, начиная с 2011-го, в таком случае, могут вызывать в памяти итальянские 1960-е. А наш март 2017-го параллелится с итальянским мартом 1968-го и римскими событиями в Валле Джулия, когда студенты столкнулись с полицейскими. В результате — 478 раненых и 228 арестованных студентов. Если смотреть издалека на итальянский 1968-й, то, несомненно, хочется принять сторону студентов, недовольных переменами в фашизирующейся и обуржуазивающейся Италии. Однако человек, который вызывает у меня огромное уважение и сочувствие — режиссер Пьер Паоло Пазолини, почему-то встал на сторону полиции и объяснил свою позицию стихотворением «Компартия — молодежи». Почему? Ограничусь цитатой: «Когда вчера в Валле Джулиа вы бились
с полицейскими,
я симпатизировал полицейским!
Потому что полицейские — дети бедняков.
Выходцы из периферии, сельской или городской.
Что до меня, я достаточно хорошо знаю,
Как они жили в детстве и юности…» В статьях того времени Пазолини пишет о «культурном геноциде» и об «антропологическом геноциде» по отношению к бедному населению страны, и сравнивает это с Холокостом. Но ведь нечто похожее мы видим сегодня в России. Интересно, можно ли рассматривать события 26 марта 2017 года как месть класса «бедных», лишенных доступа к культурным ценностям, отравленных школой и телевизионным вторсырьем, живущих в дешевых окраинных квартирах, недоедающих и обиженных неделикантостью богатых — более обеспеченному и социально возвышающемуся классу студентов? Опять процитирую Пазолини: «Им двадцать лет, столько же, сколько вам,
Милые мальчики и девочки. И мы, безусловно, заодно против института полиции.
Но схватитесь с судебной системой, и вы увидите!
Парни-полицейские,
которых вы отлупили в духе священного хулиганства
папенькиных сынков
(благородная традиция Возрождения)
принадлежат к другому социальному классу.
В Валле Джулиа, таким образом, произошёл эпизод
Классовой борьбы: и вы, друзья (хоть и стояли за
праведное дело), представляли богатых,
в то время как полицейские (стоявшие за
неправедное дело)
представляли бедных». Не кажется ли российским молодым омоновцам в шлемах космонавтов, что они выходят на справедливую (со своей точки зрения) борьбу с сытыми и хорошо одетыми детьми центра? Я не даю ответов, я задаю вопросы, спровоцированные идеями Пазолини. Это вопросы, прежде всего, самой себе, но и другим, конечно. Я не о демонстрации, я о тех, чьими руками она разгонялась. Что это: государство против детей? Дли дети окраин против детей центра? Дети бедных, которые не могут позволить себе хорошие школы и высшее образование, против детей условного «среднего класса»? Я не знаю, но мне не хочется упрощать то, что произошло 26 марта 2017, мне хочется понять. «Если бы знать… если бы знать…»

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *