Дети в тюрьме

Дети, рожденные в тюрьме

Фото Марины Кругляковой

– Кто те люди, которые решаются стать фостерными родителями? Как они узнают о программе? Это бывшие заключенные, люди «в теме»?

– Дело в том, что о тюрьме и о материнстве в тюрьме мы начали говорить год назад. То есть сейчас более-менее кто-то, люди «в теме», как вы сказали, уже об этом знает. Широкая общественность не знает об этой теме ничего. Поэтому мы стараемся заручиться поддержкой людей, которые занимаются другими детьми. Мы работаем с Леной Альшанской (Президент Благотворительного Фонда «Волонтеры в помощь детям-сиротам», – прим. редакции). Наша программа фостерства ей очень интересна. Когда мы будем институализировать фостерство, то планируем тесно сотрудничать.

Еще мы думаем о сотрудничестве в рамках договора как по психологической поддержке, так и по воспитанию тренеров, психологов фостерных родителей для таких детей и по многим другим аспектам. На данный момент, поскольку нам надо уладить еще много бюрократических вопросов, мы работаем как волонтеры. Сейчас мы подготавливаем почву и ведем просветительскую работу. Для просветительской работы сделан, конечно, мизер. Снят один фильм. Мы ездим с ним по России и показываем. Я пишу об этом в средствах массовой информации. Коллеги об этом пишут. Но это же капля в море. Естественно, пока что нашу деятельность нельзя назвать огромной государственной программой. Честно говоря, я и не хотела бы, чтобы государство нам в этом сильно помогало. Ведь ничего хорошего пока в отношении детей государство не сделало. А здесь мы хоть немного спокойны. Есть материнские права, есть матери, не лишенные родительских прав. Мы очень многое можем сделать, если нам не мешать. Нынешняя активная законодательная помощь нам бы сейчас, cкорее, помешала.

– С чего началась программа фостерства? Её исток в вашей личной истории?
– Да, это была моя личная история. Я была подследственной, находясь на пятом месяце беременности. Как для любого человека, который вообще не знает ничего о тюрьме и арестах, невозможно себе представить, как можно арестовать беременную женщину. Учитывая заказной характер дела, экономическую статью, а не убийство, для меня все произошедшее было шоком. Тяжелая беременность вместе с родами под конвоем (слава Богу, у меня было кесарево, я спала, и врачи посчитали, что конвой – это мерзость и дикость, и не пустили его в операционную), нахождение в запертом помещении, невозможность сделать ребенку вовремя прививку (несколько раз я объявляла голодовки, чтобы ребенку сделали прививки), резкое прекращение грудного вскармливания после того, как меня перевели в колонию, поскольку мы жили с ребенком отдельно, – перенеся всё это и многое другое, я сказала: «Ребята, так не будет. Вот просто не будет. Рано или поздно я выйду на свободу и буду говорить и что-то делать «.

Так, отбыв срок 2 года 8 месяцев, я была освобождена. Вскоре начала общаться с Ольгой Романовой из «Руси cидящей» (Ольга Романова – руководитель проекта «Русь сидящая» – неформального объединения, защищающего права осужденных, – прим. редакции). Сначала наша программа «Тюремные дети» начиналась внутри «Руси Сидящей», затем отделилась по организационным соображениям. Мы продолжаем сотрудничать. Соавтор проекта – Светлана Бахмина, которая, как вы знаете, тоже инсайдер (Светлана Бахмина – юрист, была осуждена в 2006 году по статье 160 УК РФ («Присвоение или растрата») в рамках дела «ЮКОСа»). Поскольку мы инсайдеры, мы знаем, как там внутри, и нам легче разговаривать с заключенными. Мы знаем быт, нравы, привычки. К слову, ни один исследователь не скажет, врет вам женщина или говорит правду. Заключенные женщины не склонны открывать душу, если ты не знаешь каких-то ключевых точек. Поэтому нам проще в этом смысле. Самым сложным было перешагнуть сам момент и сказать: «Вы знаете, я этим занимаюсь, потому что я это пережила».

– Думаю, многие заключенные женщины мечтают, выйдя за пределы зоны, забыть о том, что было, как о страшном сне.

– Вот именно из-за того, что многие освободившиеся забывают о периоде заключения, как о страшном сне, всё и остаётся по-старому.

– Как у вас происходило воссоединение с младшим ребенком, находившимся в период заключения в детском доме и старшими детьми, которые росли отдельно от вас на свободе?

– С младшим я не расставалась. Воссоединение со старшими детьми начинается только сейчас, спустя 6 лет после моего освобождения, поскольку женщине вообще очень сложно полностью восстановиться после тюрьмы. Психологически ты уже абсолютно точно не тот человек, которым был до зоны. Это отмечают и мужчины. Но мужчины более приспособлены к экстремальным условиям. Женщине жизнь в тюрьме вынести сложнее.

Нахождение в условиях зоны в течение более чем полутора лет производит необратимые изменения в человеке. С точки зрения психологии точно, не знаю, как с точки зрения психики. Для меня время в тюрьме было очень тяжелым, и я его очень хорошо помню. Но я не воспринимаю его, как какой-то ужас, кошмар. Просто я так жила какое-то время. И к такому привыкаешь, к сожалению.

– Как происходило общение с младшим сыном, когда вы отбывали срок в колонии?

– Я была в следственном изоляторе до его 9 месяцев. Нас этапировали в колонию, когда Вадиму исполнилось 9 месяцев. После этапа, этого жуткого столыпинского вагона, конечно, у меня стало меньше молока. Молоко вырабатывается, когда ребенок начинает сосать грудь. Как вы знаете, сцеживание в 9 месяцев уже не работает. А там был такой фильтр, как контрольное сцеживание. Представьте, столыпинский вагон, в 9 вечера тебя привезли в колонию, а в 6 утра тебе надо пойти на контрольное сцеживание. Словом, так мой ребенок остался без молока. Ну, хотя бы 9 месяцев я прокормила ребенка грудью.

Затем сына перевели в дом ребенка, а я была в отряде. Через полгода я устроилась работать в дом ребенка нянечкой. Видела его чаще. У мам есть возможность работать в домах ребенка при колониях. Я работала бесплатно, но на тот момент это не играло никакой роли. Главное, я была рядом с сыном.

– Что для вас стало самым сложным испытанием в период заключения?

– Знаете, там все сложно. Там любой шаг отличается от нормальной жизни. Женской по крайней мере точно. Взять гигиену, например. Мыться на зоне можно один раз в неделю. Конечно, женщины как-то выкручиваются. Всё зависит от порядков. Если брать бытовые условия, то они ужасны.

– Что-то изменилось в бытовом плане в женских колониях с момента вашего освобождения?

– Сейчас по-прежнему везде ужасно. Я была в нескольких колониях с разной степенью ужасности. В Мордовии совсем ужасно. Самая приличная колония в Челябинске. Лично знаю их медицинскую службу, которая отвечает за дом ребенка.

– Какими силами вы сейчас организуете работу проекта «Тюремные дети»?

– Невозможно делать всю работу из Москвы. Хабаровск находится вообще на другом конце мира. То же самое касается Барнаула, Красноярска. Они все очень далеко. Поэтому сейчас мы ездим с премьерными показами фильма «Анатомия любви» (документальный фильм о заключенной матери режиссера Натальи Кадыровой, – прим. редакции). Я выбрала его из множества фильмов, поскольку увидела, что режиссер понимает, о чем она говорит и понимает проблему. Идея фильма очень проста. Нельзя лишать ребенка возможности быть рядом с матерью. Не надо думать ни о чем, кроме него, в этот период. И даже если ради этого его нужно поселить с кому-то кажущейся плохой мамой, то это того стоит. Поскольку человек – мама – меняется на глазах. На протяжении фильма видно, какие перемены происходят с главной героиней.

Когда мы показываем этот фильм, то приглашаем всех, кто занимается людьми в трудных ситуациях так или иначе: местных волонтеров, всех, кому интересна и кого волнует наша тема. Мы ставим перед ними задачу создать сообщество для поиска фостерных семей там же, в регионах. Если посмотреть демографически, то в Хабаровске сидят из Хабаровского края. Допустим, фостер заберет ребенка из Хабаровска в Москву. И никаких свиданий с мамой не будет. Билеты стоят огромных денег. Можно, конечно, все это организовать, но зачем, если есть возможность найти фостерную семью на месте.

В регионе, где расположена колония, мы организовываем рабочую группу, которая может действовать с нашей помощью. Во всех регионах страны по-разному. Где-то муниципальная власть так или иначе готова помогать. Не везде всё так плохо, как это кажется из Москвы.

Наш проект «Тюремные дети» – это мощное решение вопроса преступности, не только малолетней. Как правило, большинство детей в «малолетку» – тюрьму для малолетних – попадают из детских домов, а потом, опять же, как правило, оказываются уже во взрослой тюрьме, потому что это тот опыт, который как раз не впитан с молоком матери, это то, что воспитано окружением. Детдомовский ребенок в 60% cлучаев попадает в колонию для несовершеннолетних. И через 20 лет можно посмотреть, что у нас получилось. Это такой эксперимент в динамике. Его результаты невозможно предсказать. Они зависят от того, как устроится жизнь данного конкретного ребенка, как устроится жизнь его мамы. Наша миссия – сделать так, чтобы вообще не было домов ребенка. Если рассматривать проживание ребенка вместе с матерью на зоне, нормальным можно считать наполняемость от 10 до 50 детей, при условии, что они живут вместе с мамой, но никак не сегодняшние 800 детей ежегодно, которые находятся преимущественно в домах ребенка при колониях.

– Кому в настоящий момент помогает ваш проект и скольким детям и матерям уже удалось помочь?

– Мы хотим доделать работу по Хабаровской колонии. Получилось так, что показывая там недавно фильм, мы не смогли из-за определенных организационных проблем побывать в колонии. Поэтому сейчас планируем слетать в Хабаровск еще раз, и закончить, что начали: выполнить просветительскую задачу в колонии, выпустить ряд интервью в прессе. В Хабаровске, кстати, есть отделение Красного креста, которое помогает женщинам в колониях. Пожалуй, только они и работали там до нас.

Сейчас мы работаем с 3 семьями. Одна семья – это как раз дочка героини фильма «Анатомия любви». Вторая семья – это семья на восстановлении. Мама Надежда Мальцева, которая освободилась и находится на реабилитации. И есть мальчик – Ярослав Гуров, он в Челябинске, ему уже 7 лет, – в школу нужно идти. Он пережил больше всех упомянутых детей: родился в тюрьме, потом был с мамой, у неё был маленький срок заключения. Маму снова посадили, Ярика поместили в детский дом. Из детского дома его поместили под опеку и потом снова вернули. Этот случай для нас самый тяжелый.

– Как, по-вашему, должна быть устроена жизнь матери и ребенка, находящихся в тюрьме и после освобождения?

– Рождение ребенка в тюрьме – это очень парадоксальный, но шанс. И меня очень удивляет, что сотрудники ФСИН этого не понимают. В общем-то говорить, что они что-то понимают или нет в отношении заключенных – это уже эвфемизм. Но к матери и ребенку, находящимся в тюрьме, сотрудники ФСИН относятся с сочувствием. Конечно, случаи издевательств над матерями есть, поскольку женщин на зоне воспринимают в первую очередь как преступников. Однако в целом к этой теме есть сочувствие. И именно поэтому меня удивляет, что ФСИН пока не дошла до той идеи, что перевоспитание, исправление заключенной женщины при помощи имеющейся маленькой части её семьи – это очень мощный и действенный элемент не просто манипуляций, а воспитания, дальнейшей социализации, предупреждения рецидива. Родившийся ребенок – это семья заключенной, пусть и маленькая. Все остальные на зоне лишены семьи и близкого, интимного, общения, и то, что у кого-то есть тёплый комочек, к которому можно прижаться и о котором можно заботиться, вызывает огромную зависть.

Если мама, родившая в тюрьме, прикипит к своему ребенку, она забудет обо всем на свете. У меня есть подопечные, которые отбыли наказание и сейчас находятся в состоянии реабилитации и восстановления семьи. Одна из них родила в тюрьме и жила на зоне с ребенком, на время расставалась с ним, но сейчас освободилась. Она за своего ребенка готова бороться. Она забудет обо всем на свете. Для нее семья стоит на первом месте.

Мы бы хотели, чтобы этот сильный ресурс – пробуждение материнского инстинкта – был использован. Наши основные задачи: во-первых, чтобы ребенок жил с мамой, во-вторых, не уехал в детский дом, в-третьих, чтобы они воссоединились, если им пришлось расстаться. Поверьте, две большие разницы: женщина, которая не жила с ребенком, и женщина, которая, находясь в заключении, всегда была со своим ребенком рядом.

6 фактов о том, как женщины рожают и растят детей в тюрьме

  1. «Ребёнок с тобой не останется, готовься отдать в детдом»

    Надя связалась с барыгой и в итоге беременная оказалась под судом. Администрация новосибирского СИЗО #1 сразу сказала ей, что ребёнок с ней не останется. Мол, решай заранее: в детдом отдашь или родственникам. Мать Нади узнала, что по закону в СИЗО и на зоне не имеют права заставлять женщину отказываться от ребёнка. Только после того, как Надя озвучила это, администрация признала, что ребёнка можно будет оставить с матерью. Такое давление практикуется на зонах везде.

  2. Наручники и конвой в родзале

    Заключённые рожают под конвоем. Если нет женщин, чтобы конвоировать — рожают под взглядами мужчин. Нет конвоя вообще — рожают в наручниках. Ребёнка стараются унести сразу и потом подолгу не отдают. Это не даёт сформировать первичную привязанность и женщину легче уговорить отдать малыша в детдом. Ребёнок на зоне — лишний головняк для начальства, и ничего больше.

  3. Ребёнку на зоне есть необязательно

    Законом предусмотрено, что на каждого ребёнка, находящегося в камере, выдаётся детская кровать и всё, что нужно для ухода за ним. Той самой Наде велели перетягивать грудь, чтобы скорее перегорело молоко — ребёнка сначала держали в роддоме и не отдавали. Потом не выдавали детской смеси. Мать Нади покупала смесь на свои деньги, но это недёшево. Как выкручиваются заключённые без поддержки семьи, вообще непонятно.

  4. При женских колониях есть Дома ребёнка

    Матерям дают ухаживать за детьми до трёх лет. Но Домов ребёнка при зонах всего 13 на всю страну. Начальники упрекают женщин, что они рожают ради привилегий. Из этих привилегий, например, прогулки с ребёнком. От обычных тюремных прогулок отличаются тем, что женщин выводят в такой же бетонный двор, но с песочницей в углу. Они видят ребёнка по часу утром и вечером, два раза в день.

  5. На тему Домов ребёнка на зонах есть отличный фильм

    Снечньюз рекомендует всем, кто интересуется темой, его посмотреть.

  6. «Пусть в детдом отдают, всё равно выходят и бросают прямо на вокзалах»

    Когда правозащитники пытаются добиться человеческого обращения к женщинам с детьми на зоне, они сталкиваются с тем, что материнские чувства этих женщин не признаются. «Она выходит и оставляет своего ребёнка на вокзале». На сотни матерей таких случаев — один-два в год. Скорее всего, этим матерям некуда пойти и не на что кормить ребёнка. Но обществу удобнее уцепиться за эти два случая, чтобы не надо было помогать остальным матерям.

  7. Положение беременных в тюрьмах можно назвать бедственным

    Таково мнение авторов исследования, опубликованного в 2017 году. Исследователи проверили условия содержания беременных зэчек в 20 регионах России. Только в семи из них беременным предоставляли отдельные камеры. Ещё в семи (не совсем тех же самых) дают дополнительное питание, но часто не раньше шестого месяца. Чаще женщины сидят в переполненных общих камерах, одна из участниц опроса спала на кровати с другой женщиной — в камеру на 10 человек поселили её одиннадцатой.

Зона для несовершеннолетних. Масти, обычаи, раскрутка
Прибывает этап. Новеньких помещают в отдельный, изолированный барак — карантин. Все строятся в коридоре. В каптерке сотрудники проводят обыск. Присутствуют банщик, санитар, завхоз карантина. Зона «красная», так что — это блатные зэки. Пока шмонают этап, троица высматривает и отбирает у прибывших хорошие вещи. После — баня, медицинский осмотр, анализы. Карантин продолжается четырнадцать дней. Завхоз учит всех маршировать строем с песней, заставляет наизусть выучить правила поведения. Вызывает осужденных по одному на беседу. Начинает издалека. Чем на воле занимался? За какие преступления сел? За все ли ответил?.. Потом, если видит слабину, заставляет рассказывать о совершенных ранее правонарушениях. Побоями выбивает признания и вынуждает силой писать явки с повинной.

В колонию попадают пацаны с четырнадцатилетнего возраста. А активисты сидят до двадцати. Представьте, как здоровый завхоз прессует мальчишек. Многие не выдерживают, «колются» и пишут расклады на себя и подельников. Позже их увозят обратно в СИЗО на «раскрутку» (Раскрутка — в момент отбывания срока совершение нового преступления.). Возвращаются они с дополнительными сроками.
Кстати, помните, я упоминал, что несовершеннолетних запрещено вербовать, привлекать в качестве стукачей? Зоновские опера постоянно нарушают эти правила. Впрочем, официально на них работают только оставленные после восемнадцатилетия помощники администрации.
Сотрудники угнетают и запугивают осужденных руками таких же зэков.
Перед переводом в отряд с новичками беседует воспитатель — сотрудник. Спрашивает о профессиях, где хочешь работать. Выбирать, по сути, не из чего. Труд тяжелый и низкооплачиваемый. В отрядах по двести человек. Каждая бригада — двадцать пять человек, живет в отдельной спальной секции. Бригадир укажет спальное место. На первых порах новичка закрепят за опытным зэком, чтобы он объяснил нравы и обычаи колонии. В отряде всем заправляют завхоз, бригадиры и прочие активисты. Они следят за порядком. Щемят неугодных администрации и лично им. Отнимают посылки и передачи, оставшиеся хорошие вещи.
Распорядок дня таков. В 6.30 — подъем. Физзарядка. По очереди — уборка. Санитар проверяет чистоту полов. Берет любую подушку, проводит по линолеуму. Если грязная — изобьет дужкой от кровати. Дальше зэки моются сами. Заправляют идеально одинаково постели. Больше до отбоя в спальную секцию не войти.
В восемь часов — поверка. Она проводится каждые два часа. Строем следуют на завтрак. В столовой встают у своих столов. Воспитатель командует: «Сесть, приступить к раздаче и приему пищи». Своим подхалимам дает лишнюю пайку хлеба. Кормят плохо. Активисты почти не едят — пьют чай. Они отнимают передачи и сытно питаются в отряде. Воспитатель ориентируется по ним. Командует: «Сдать посуду». Многие не успевают доесть свои пайки, хотя порции маленькие. Продукты некачественные. Правда, когда приезжает прокурор или комиссия, кормят хорошо. Отпускают всех из карцеров, у нас, мол, нарушителей нет. Жаловаться проверяющим боятся: они уедут, а заявитель останется.


После завтрака — выход на работу, на промзону. В четырнадцать часов — съем с работы. Обед. Потом школа до семнадцати тридцати. Строем идут в отряд, сидят в ПВР (комната политико-воспитательной работы). В девятнадцать часов — ужин. После — лекция. В 21.00 — просмотр программы «Время». Потом прогулка строем с песнями. Дальше — уборка. Подготовка ко сну. 22.30 — отбой. За целый день времени свободного нет. Очень устаешь к вечеру. От такой жизни дуреешь. Постоянно тянет спать. Но если днем тебе сделали замечание (плохо работал, учился, плохо себя вел), не уснешь. Активисты сильно изобьют. Так поддерживается дисциплина. Администрация это поощряет. Стукачи за лишнюю пайку стараются, часто даже придумывают тебе нарушение. Скажут, что у тебя был конфликт или что плохо трудился. Ничего не докажешь, будут бить. Отомстить нельзя. Посадят в карцер или, если тронул активиста, добавят срок.
Такая же участь ждет, если партнеров застукают за гомосексуальным актом. Под давлением сотрудников «пассивный» пишет заявление. «Активный» едет на раскрутку. Обычно любовью занимаются по ночам. Активист с нижней шконки велит обитателю второго яруса временно перебраться с матрасом на место «обиженного». «Петух» идет в проход к активисту. Если во время секса в секцию заглянут сотрудники (считать зэков по головам), достаточно быстро лечь на свободную шконку — не надо далеко бежать.
Обратите внимание на этот маразм: если днем ты просто дотронешься до «петуха», то «оформишься» (опустишься). Ночью же не в падлу лежать с ним в одной постели.
Сильно наказывают за свежие наколки. Нередко заставляют выжигать их марганцовкой.
При такой тяжелой жизни арестанты добавляют себе трудностей нелепыми обычаями. Зэки постоянно живут в напряжении. Ведь в любой момент могут «опустить».

На «малолетке» много «мастей» (каст). Каждый зэк знает свое место. Подняться в высшую масть можно только из первых четырех. 1) «Блатные», 2) «Приблатненные», 3) «Третий стол», 4) «Пацаны», 5) «Форшмаки» (допустившие проступок по незнанию), 6) «Черти» (ворующие у своих), 7) «Нехватчики» («опустившиеся на кишке»), 8) «Прачки» (думаю, ясно), 9) «Шныри» (слуги), 10) «Козлы» (стукачи), 11) «Маслобойщики» (дрочат член другим), 12) «Петухи» (пассивные гомосексуалисты).
В каждой колонии для несовершеннолетних насчет каст свои названия и порядки.
Выше я упоминал, что можно «опуститься» в любой момент. На малолетке западло делать многие вещи. Например, сходил в туалет и не помыл руки. Докурил после низшей масти — сам такой станешь. Нельзя поднимать упавшие предметы. Особенно зубную щетку, сигареты, в бане — мыло. Нормальным зэкам в падлу есть черный хлеб с чаем. Тем более всухомятку. Также «опустишься», если заштопаешь себе носки. «Опустить» может воспитатель — за нарушение дисциплины переложит с приличного спального места к «чертям» у выхода или к «моченикам», которые писаются.
Могут блатные трахнуть, придравшись к словам. В этой зоне, кстати, в бане мылись двумя мочалками: одна — до пояса, другая — ниже. Нельзя ошибиться и назвать вафельное полотенце — «вафельным» («вафел» — делает минет). Надо говорить: «полотенце в клеточку». Даже во сне нельзя расслабиться. Опустишь с кровати руку ниже локтя — окрестят «чертилой».
В наше время маразма стало чуть меньше. Но совсем недавно идиотизм доходил до крайностей. До 1991 года заключенные отрицательно относились к советской власти. «Комсомолец», «коммунист» среди зэков означали ругательства. Власть была красная, и малолетки не признавали этот цвет. Нельзя было курить «Приму», потому что пачка красная. Даже если мать на свидание приезжала в красной кофте, сын отказывался от встречи. Потом переживал, конечно, но не показывал вида. Эти понятия исчезли после смены режима в стране.
Кое-где у несовершеннолетних еще в ходу нелепые обычаи, касающиеся некоторых предметов, особенно еды. Даже существует целый свод правил-одностиший. («Сало, масло — западло. Колбаса — на член похожа. Сыр — мандятиной воняет. Курицу — петух топтал. Хлеб — растили коммунисты. По картошке — мент топтался. Воду — рыбы обоссали».) И так далее на все продукты питания. Это, конечно, скорее, шутка. Но в описанной выше колонии малолетки не едят ячневую кашу: сечка считается петушиной пищей. И не употребляют капусту, капуста — козлиная пища.

Тяжелее всех приходится тем кастам, которые принадлежат к «высшему свету». Те, кто ниже «пацанов»,— опущенные. Тронь их — побегут жаловаться, даже в штаб, минуя активистов своего отряда. Только «пацаны», чтобы не прослыть «ломовыми» (ябедами) и не потерять лицо, терпят издевательства. С низшими мастями опасаются связываться из-за их мстительности. Ведь им терять нечего. Они и пакостят. Можешь, обидев такого вечером, проснуться утром с «прокачкой» (вантузом для пробивки унитазов). Этого достаточно для перевода в «обиженку». Или кинут половой тряпкой в лицо.
Естественно, такое не касается активистов. Строптивых, покусившихся на авторитет актива, изобьют и могут макнуть головой в унитаз.
Из-за таких порядков весь спецконтингент постоянно живет в напряжении. Малолетки зарабатывают неврозы и психозы.
Странно одно: зоны для несовершеннолетних называются воспитательными колониями. Неужели администрация этих учреждений, создавая подопечным такие условия существования, надеется, что способствует их перевоспитанию?

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *