Дети в детском доме

Не сошлись характерами? Возвращаем в детский дом!

У нас в стране есть приверженцы разных позиций, где лучше воспитывать ребенка: в приемной или реабилитированной кровной семье. Есть такие же полярные мнения по возврату детей в детский дом. Деточка плюет в глаза, убегает, врет, ворует — нет, все равно, тяни до 18 лет! Хоть убейся, но отдать детей обратно в детский дом не смей!

Есть и другая позиция, совершенно крайняя — не сошлись характерами — обратно в детдом! Гробить свою жизнь ради сиротки? Ради чего? Чтобы потом медаль на шею? Это не нужно никому! Обществу нужен нормальный полноценный человек. Когда сирота возвращается в детдом, он делает хоть минимальную, но все-таки работу над собой, задумывается над тем, почему его вернули. Понятно, что приемные родители — сволочи последние, вернули ребенка в детдом. Но в глубине души сирота себе врать не будет, в глубине души он понимает, что вернули-то его правильно. И, попадая в новую семью, он уже знает: буду вести себя так же — и эти меня вернут. Или я что-то поменяю в себе — и вот тут уже будет семья, любовь и счастье.

Хочу только в Москву!

Дети в детдомах последние года 3 живут на уровне царей — у них дом со слугами, набитый всем. К ним приходят послы — спонсоры с айфонами и т.д. А сотрудники не могут своим детям купить шоколадку. Если раньше можно было понять, что в классе есть сирота по тому, что он плохо одет, то теперь сирота — это самый упакованный ребенок с самым дорогим портфелем и айфоном.

Многие волонтеры прошли весь путь заваливания подарками бедных сироток: посылки с конфетами, кроссовками, мячами — в итоге у детдомовцев по семнадцать праздников на Новый год. Машина подарков — это самое ужасное, что можно придумать! Это не помощь, это откуп. Это индульгенция. Волонтеры едут в детский дом и покупают эту дешевую радость. Но даже если они приедут туда второй раз, они не найдут ничего: айфон и кроссовки будут проданы. И хорошо, если деньги уйдут на чипсы, а не на наркотики.

Сейчас есть очень интересная тенденция: во многих сельских и немосковских детдомах в личных делах детей лежит отказ от устройства в семьи, кроме Москвы. С 10 лет ребенок сам может написать такой отказ от устройства в семью с некоторыми оговорками. И дети четко пишут: нам деревня не нужна и семья не нужна. Нам нужна Москва, кошелек, дворец и платиновая карточка. Бывает, приходит усыновитель из Москвы, но у него всего лишь 3-комнатная квартира — нет, спасибо, не надо!

В попытке облегчить жизнь сиротам мы сделали их иждивенцами. Иждивение чудовищно и край этого иждивения — это отказ от приемных семей. Сироты сейчас — это очень хорошо материально обеспеченные члены общества.

Мой любимый дом

У фонда «Река детства» есть проект «Мой любимый дом». Когда выпускник детдома получает однокомнатную квартиру, или возвращается в так называемое «закрепленное жилье» — квартиру, где он жил до детского дома.

Задача фонда — подхватить, поддержать выпускника в этот сложный момент, помочь «вжиться» в свой дом, захотеть в нем жить и полюбить его, ведь многие из них боятся самостоятельной жизни: квартиры сдают, живут по 5 человек, и ничего хорошего из этого НИКОГДА не выходит.

Денег на обустройство жилья государство не выделяет. Выпускники-сироты получают по выходу из учреждения 24 тыс. рублей, при этом на счету у кого-то накопились какие-то деньги (если родители платили алименты или была пенсия по потере кормильца), у кого-то нет ничего или почти ничего.

Условие для «входа» в проект — либо помощь с ремонтами в квартирах других участников, либо участие в проекте «Мостик» — это помощь одиноким старикам. Это важно, потому что за время пребывания в сиротском учреждении ребята так привыкают к тому, что им все помогают и все должны, что психология потребителя становится доминирующей в их отношениях с жизнью. И тогда с ними сложно работать на долгосрочной основе, а ремонт — дело не быстрое — у волонтеров временной ресурс ограничен. Привлекая ребят к помощи другим, волонтеры выявляют тех, кто надежен и ребята усваивают правило «получать-отдавать».

Во время учебы выпускник живет на стипендию в 12 тысяч рублей и, если у него нет других денег, фонд берет на себя задачу по привлечению ресурсов для ремонта в квартире. Если какие-то деньги есть, фонд договаривается о степени денежного участия.

Волонтеры помогают придумать цветовое решение и расстановку мебели в квартире, разобраться с обоями, поменять линолеум или ламинат, иногда положить плитку и т.д. В этих работах всегда участвуют другие ребята — потенциальные, а иногда и состоявшиеся участники проекта.

У Фонда «Река детства» немного проектов, но они все работающие, они все построены на умной помощи.

Рассказывает Людмила Петрановская, педагог и психолог, много лет работающая с детьми из детских домов, с приемными родителями, с сотрудниками сиротских учреждений и службы опеки, учредитель Институт развития семейного устройства.
Текст эмоционально тяжелый, заранее предупреждаю! Не хотите портить себе настроение — проходите мимо… Хотя я бы советовала прочитать всем родителям, чтобы лучше понять, что нужно ребенку для того, чтобы вырасти счастливым.
Детский дом — это система, в которой у ребенка не возникает привязанности, отношения к своему значимому взрослому. А человеческие существа так устроены, что их развитие крутится вокруг привязанности. Формирование личности, познания, интереса к миру, любых умений, способностей и всего остального нанизывается на привязанность, как кольца пирамидки на стержень. Если сстержня нет, то пирамидка на вид может казаться обычной до тех пор, пока мы не попробуем ее толкнуть и она легко не рассыплется. Кажется, что ребенок, который растет в детском доме, — ребенок как ребенок. В школу ходит, у него там игрушки, вещи складывает на полочку, в игры играет и так далее. Но вот этого стержня нет. И поэтому, как только детский дом как опалубка снимается, то воля и характер ребенка рассыпаются.

Когда он чувствует защищенность, когда чувствует, что тыл прикрыт, ему все интересно, у него много сил, он многое пробует. Даже если он ударился, испугался, куда-то влез, что-то не получилось, у него все равно есть свой взрослый, к которому он возвращается.

Было подсчитано, что перед глазами ребенка в доме ребенка мелькает за неделю около двадцати пяти разных взрослых. Меняются воспитатели, нянечки, логопеды, медсестры, массажисты — кого только нет. Их там много очень, а привязанность формируется только в условиях, когда у ребенка есть свои взрослые и есть чужие. Нормальный ребенок не позволит чужому человеку, например, подойти и взять его на руки и унести куда-то. Он не поймет, что происходит. Он будет сопротивляться, он будет плакать, ему будет страшно. Он будет искать родителей. А детдомовского ребенка любая чужая тетка может подойти, взять из кроватки и унести куда хочет. Делать, например, ему больно — какую-нибудь прививку. И нет никого, кто бы его от этого защитил, нет никого, кого бы он воспринимал как своих взрослых, за которых он должен держаться, которые не дадут его в обиду. Привязанность избирательна, он не может привязаться к двадцати пяти тетенькам сразу, даже если они обращаются с ним как с ребенком, а не как с кульком.

Программа привязанности — это не про любовь-морковь, а про выживание. Это программа, которая позволяет детенышам млекопитающих проходить период беспомощности после рождения. Детеныш все время прикреплен к своему взрослому, который за ним присматривает, который его кормит, который его уносит на себе в случае опасности, который за него дерется, если приходит хищник. Это про жизнь и смерть. Поэтому ребенок, который не находится в ситуации привязанности, — это ребенок, который каждую минуту своего существования испытывает смертный ужас. Не грусть и одиночество, а смертный ужас.

И он, как может, с этим ужасом справляется. Он уходит в диссоциацию — вот в это отупение и ступор. Он уходит в навязчивые действия, когда качается и бьется головой о кровать, о стенку. Он уходит в эмоциональное очерствение. Если у него все душевные силы тратятся на преодоление ужаса, то какое у него там развитие, какое ему дело до того, что мир интересный?

У меня был такой опыт, когда я проводила занятия в одном провинциальном городе для сотрудников сиротских учреждений. Когда мы знакомимся, я прошу людей вспомнить их первое впечатление: вот вы пришли на эту работу, впервые увидели этих детей — что вам бросилось в глаза, что вы запомнили, что поразило, впечатлило? И так получилось, что у нас сначала сидели сотрудники приюта, куда попадают дети, только что отобранные из семьи. А потом сидели сотрудники интерната, куда детей направляют из приюта. И сотрудники приюта стали говорить о попавших к ним детях: они горюют, они скучают, они любят своих родителей — даже самых непутевых, пьющих, они беспокоятся о том, что маме или бабушке никто не помогает. Потом заговорили сотрудники интерната, где дети провели уже много лет. И они рассказывают: детям все равно, они никого не любят, им никто не нужен. Они относятся к людям потребительски, их интересует человек только с той точки зрения, что с него можно получить. Им сообщают, что мать умерла, они говорят: «Хорошо, пенсия будет больше». И случайно так получилось, я этого не планировала, но когда вот этот круг прошел, такая повисла просто тишина…
В систему приходят дети, да, пусть грязные, пусть вшивые, пусть чего-то не умеющие и не знающие, но живые, любящие, преданные, с нормальным сердцем. А после нескольких лет жизни со сбалансированным питанием и с компьютерными классами они превращаются в нечто пугающее, которым говоришь, что мать умерла, они отвечают: «Хорошо, пенсия будет больше». И в этом главный ужас этой системы.

Следующая проблема — тотальное нарушение личных границ во всех этих детских учреждениях. Там не закрывается ни один туалет, там не закрывается ни один душ. Там нормально, когда трусы лежат в общей коробке на всю группу. Там нормально, когда девочке нужны прокладки, и она должна идти к медсестре на другой этаж об этом просить. Постоянное тотальное нарушение границ, когда тебя постоянно могут повести на какой-то осмотр чужие совершенно люди. Вспоминается какое-то ток-шоу, где разбирался скандал, как в детском доме мужик, сам будучи опекуном, брал мальчиков на выходные из детского дома и домогался их. Не то чтобы насиловал, но приставал. Он запалился на том, что позвал ребенка со двора и тоже к нему полез — семейного ребенка. И семейный ребенок пришел домой в шоковом состоянии, в слезах. Его мама сразу это заметила, стала у него спрашивать, и все это раскрутилось. Детей из детского дома он перед этим брал на выходные два года, и еще один мальчик из детдома у него жил постоянно. Ни разу они не были ни в шоке, ни в слезах. Журналисты берут интервью у директора, она говорит: «Да не может этого быть, да они совершенно не жаловались, каждую неделю их осматривает медсестра, мы бы заметили». Она не очень даже отдает себе отчет в том, что говорит. На самом деле дети живут годами в ситуации, когда любая чужая тетка может в любой момент их раздеть, осмотреть, во все места залезть. Чем их после этого удивит педофил? Ну они не были впечатлены, он все-таки дяденька. Кстати, возможно, он делает это более ласково и бережно, чем медсестра.

Дети постоянно живут в ситуации нарушения личных границ. Естественно, они потом оказываются очень легкой добычей для любого негодяя, потому что не знают, как можно сказать «нет». И насилия очень много внутри детских коллективов, потому что дети не видят в этом проблемы: ну зажали в углу, ну отымели, а что? И конечно, бывает очень трудно тем детям, которые попали в детский дом в более взрослом возрасте из семьи, для них это тяжелейшая травма.

Когда ребенок живет в семье, мы постепенно передаем ему все больше и больше прав по принятию решений. В пять лет ему можно гулять только с нами, в десять можно уже самому, а в пятнадцать он один ездит по городу. В детском доме правила для всех одни, будь тебе четыре года или восемнадцать. Детские дома становятся все более закрытыми, когда внутри корпуса с этажа на этаж можно проходить только по электронным пропускам. Самые дорогие навороченные детские дома устроены как тюрьмы: безопасность, безопасность, безопасность. И для всех распорядок дня с отбоем в девять часов. Дети живут полностью регламентированной жизнью.
С одной стороны, у тебя все регламентировано, с другой — за тебя все делают. Там сейчас в моде комнаты подготовки к самостоятельной жизни. Кухня, где учат готовить, например. Но ведь подготовка к самостоятельной жизни не в том состоит, чтобы тебя научили варить макароны, — варить макароны можно по интернету научиться за пять минут. Я спрашиваю всегда: если вы дали им деньги на продукты, а они пошли в магазин и купили вместо этого пепси-колу с шоколадом или сигареты, не купили продукты на ужин и не приготовили ужин или так его готовили, что он получился несъедобным, — они без ужина останутся в этот день? Воспитателей аж кондратий хватает: «Как, конечно нет, это невозможно!». Они не понимают главного: в жизни так устроено, что если ты не приготовил ужин, у тебя просто не будет ужина. Никто не будет тебя воспитывать, никто не будет тебе читать нотаций — просто не будет, и все.
Ответственность не наступает вообще. Если ребенок порвал или испачкал майку, он ее снимает и выбрасывает в окно. Потом он завхозу скажет: «Потерял» — и завхоз вытащит другую. Для него это какой-то непонятный и бездонный источник, который выплюнет очередную майку. И все эти благотворители, которые приезжают с подарками, — потом волонтеры рассказывают, как дети в футбол играют конфетами и ходят с хрустом по мобильным телефонам. У ребенка есть фантазия, что он — бедная сиротка и мир устроен так, что все ему должны.
Психологи удивляются представлениям о жизни детей из детских домов. Дети говорят: я буду жить в большом доме, и у меня будут слуги. А они так и живут — в большом доме, где у них слуги. Потому что сейчас санэпидемстанция запретила все: они не могут участвовать в приготовлении пищи, они не могут стирать.

Безумие, просто безумие: дети не могут отвечать сами ни за кого, у них самих ноль процентов свободы и сто процентов гарантии. Потом они вырастают, и в один день все меняется. Им выдают на руки сберкнижку, на которой двести-триста тысяч рублей. Никакого опыта саморегуляции у них нет. Они за неделю по ресторанам, по саунам эти все деньги прогуливают. И, как подсказывают им все предыдущие восемнадцать лет жизни, ждут продолжения банкета, а оно не наступает. Ну а дальше начинается криминальная история. Все наши программы, которые чаще всего сводятся к накачиванию деньгами, это положение только укрепляют. В Москве, например, если выпускник детского дома после училища не нашел сразу себе работу (да они и не ищут, потому что лучше сказать, что не нашел), он может пойти на биржу труда, зарегистрироваться там, и как выпускник детского дома он будет полгода получать за то, что не работает, какую-то очень немалую сумму — сорок пять, что ли, тысяч ежемесячно. Потом полгода кончаются. И выясняется, что с завтрашнего дня правила меняются, он должен работать по восемь часов на неинтересной — а откуда интересная? — и малоприятной работе за пятнадцать тысяч. Кто бы захотел. Они начинают искать другие варианты. Поэтому детский дом — это дорогой самообман общества, он жрет безумные деньги — от сорока пяти до ста десяти тысяч рублей на ребенка в месяц — и уродует детей.
Единственное, что наше государство умеет, — контролировать. Говорят же, что у нас страна победившего Паркинсона. Система контроля начинает работать сама на себя. Сейчас учителя смеются, что школа превратилась в место, где дети мешают учителям работать с документами для вышестоящих инстанций. Опекуны и приемные родители, если получают пособие, должны отчитываться о своих расходах. Не просто чеками, а чеками из супермаркетов, где написано название товара. И на полном серьезе сидят люди с карандашом и чеки, за месяц собранные, строчка за строчкой проверяют: не попались ли там где-нибудь сигареты или пиво? В этом нет никакой необходимости, и это создает трудности множеству людей.
Полностью статью можно прочитать

«Приемный ребенок разрушил мою семью». Три истории о детдомовцах-отказниках

«Приемный сын довел меня до психиатрической больницы»

Ирина, 42 года:

Мы с мужем воспитывали семилетнюю дочь, и нам хотелось второго ребенка. По медицинским показаниям муж больше не мог иметь детей, и я предложила взять приемного: я семь лет волонтерствовала в приюте и умела общаться с такими детьми. Муж пошел у меня на поводу, а вот мои родители были категорически против. Говорили, что семья не слишком обеспеченная, надо бы своего ребенка вырастить.

Я пошла вопреки желанию родителей. В августе 2007 года мы взяли из дома малютки годовалого Мишу. Первым шоком для меня стала попытка его укачать. Ничего не вышло, он укачивал себя сам: скрещивал ноги, клал два пальца в рот и качался из стороны в сторону. Уже потом я поняла, что первый год жизни Миши в приюте стал потерянным: у ребенка не сформировалась привязанность. Детям в доме малютки постоянно меняют нянечек, чтобы не привыкали. Миша знал, что он приемный. Я доносила ему это аккуратно, как сказку: говорила, что одни дети рождаются в животе, а другие — в сердце, вот ты родился в моем сердце.

Проблемы возникали по нарастающей. Миша — манипулятор, он очень ласковый, когда ему что-то нужно. Если ласка не действует, закатывает истерику. В детском саду Миша начал переодеваться в женское и публично мастурбировать. Говорил воспитателям, что мы его не кормим. Когда ему было семь, он сказал моей старшей дочери, что лучше бы она не родилась. А когда мы в наказание запретили ему смотреть мультики, пообещал нас зарезать. Он наблюдался у невролога и психиатра, но лекарства на него не действовали. В школе он срывал уроки, бил девочек, никого не слушал, выбирал себе плохие компании. Нас предупредили, что за девиантное поведение сына могут забрать из семьи и отправить в школу закрытого типа. Я переехала из маленького городка в областной центр в надежде найти там нормального психолога для работы с ребенком. Все было тщетно, я не нашла специалистов, у которых был опыт работы с приемными детьми. Мужу все это надоело, и он подал на развод.

Я забрала детей и уехала в Москву на заработки. Миша продолжал делать гадости исподтишка. Мои чувства к нему были в постоянном раздрае: от ненависти до любви, от желания прибить до душераздирающей жалости. У меня обострились все хронические заболевания. Началась депрессия.

Я свято верила, что любовь сильнее генетики. Это была иллюзия

Однажды Миша украл кошелек у одноклассника. Инспектор по делам несовершеннолетних хотел поставить его на учет, но родители пострадавшего мальчика не настаивали. На следующий день я привела сына в магазин и сказала: бери все, чего тебе не хватает. Он набрал корзину на 2000 рублей. Я оплатила, говорю: смотри, ведь у тебя все есть. А у него такие глаза пустые, смотрит сквозь меня, нет в них ни сочувствия, ни сожаления. Я думала, что мне будет легко с таким ребенком. Сама оторвой была в детстве, считала, что смогу его понять и справлюсь.

Через неделю я дала Мише деньги на продленку, а он спустил их в автомате со сладостями. Мне позвонила учительница, которая решила, что он эти деньги украл. У меня случился нервный срыв. Когда Миша вернулся домой, я в состоянии аффекта пару раз его шлепнула и толкнула так, что у него произошел подкапсульный разрыв селезенки. Вызвали скорую. Слава богу, операция не понадобилась. Я испугалась и поняла, что надо отказаться от ребенка. Вдруг я бы снова сорвалась? Не хочу садиться в тюрьму, мне еще старшую дочь поднимать. Через несколько дней я пришла навестить Мишу в больнице и увидела его в инвалидном кресле (ему нельзя было ходить две недели). Вернулась домой и перерезала вены. Меня спасла соседка по комнате. Я провела месяц в психиатрической клинике. У меня тяжелая клиническая депрессия, пью антидепрессанты. Мой психиатр запретил мне общаться с ребенком лично, потому что все лечение после этого идет насмарку.

Миша жил с нами девять лет, а последние полтора года — в детдоме, но юридически он еще является моим сыном. Он так и не понял, что это конец. Звонит иногда, просит привезти вкусняшек. Ни разу не сказал, что соскучился и хочет домой. У него такое потребительское отношение ко мне, как будто в службу доставки звонит. У меня ведь нет разделения — свой или приемный. Для меня все родные. Я как будто отрезала от себя кусок.

Недавно навела справки о биологических родителях Миши. Выяснилось, что по отцовской линии у него были шизофреники. Его отец очень талантливый: печник и часовщик, хотя нигде не учился. Миша на него похож. Интересно, кем он вырастет. Он симпатичный мальчишка, очень обаятельный, хорошо танцует, и у него развито чувство цвета, хорошо подбирает одежду. Он мою дочь на выпускной одевал. Но это его поведение, наследственность все перечеркнула. Я свято верила, что любовь сильнее генетики. Это была иллюзия. Один ребенок уничтожил всю мою семью.

«Через год после отказа мальчик вернулся ко мне и попросил прощения»

Светлана, 53 года:

Я опытная приемная мать. Воспитала родную дочь и двух приемных детей — девочку, которую вернули в детдом приемные родители, и мальчика. Не справилась с третьим, которого взяла, когда дети окончили школу и уехали учиться в другой город.

Илье было шесть, когда я забрала его к себе. По документам он был абсолютно здоров, но скоро я начала замечать странности. Постелю ему постель — наутро нет наволочки. Спрашиваю, куда дел? Он не знает. На день рождения подарила ему огромную радиоуправляемую машину. На следующий день от нее осталось одно колесо, а где все остальное — не знает. Я стала водить Илью по врачам. Невролог обнаружил у него абсансную эпилепсию, для которой характерны кратковременные отключения сознания без обычных эпилептических припадков. Интеллект у Ильи был сохранен, но, разумеется, болезнь сказалась на психике.

Со всем этим можно было справиться, но в 14 лет Илья начал что-то употреблять, что именно — я так и не выяснила. Он стал чудить сильнее прежнего. Все в доме было переломано и перебито: раковина, диваны, люстры. Спросишь у Ильи, кто это сделал, ответ один: не знаю, это не я. Я просила его не употреблять наркотики. Говорила: окончи девятый класс, потом поедешь учиться в другой город, и мы с тобой на доброй ноте расстанемся. А он: «Нет, я отсюда вообще никуда не уеду, я тебя доведу».

Через год войны с приемным сыном у меня начались проблемы со здоровьем. Полтора месяца пролежала в больнице. Выписалась, поняла, что хочу жить

Через год этой войны у меня начались проблемы со здоровьем. Полтора месяца пролежала в больнице с нервным истощением и скачущим давлением. Выписалась, поняла, что хочу жить, и отказалась от Ильи. Его забрали в детдом в областной центр.

Год спустя Илья приехал ко мне на новогодние праздники. Попросил прощения, сказал, что не понимал, что творит, и что сейчас ничего не употребляет. Потом уехал обратно. Уж не знаю, как там работает опека, но он вернулся жить к родной матери-алкоголичке.

Сейчас Илье 20. В сентябре он приехал ко мне на месяц. Я помогла ему снять квартиру, устроила на работу. У него уже своя семья, ребенок. Эпилепсия у него так и не прошла, чудит иногда по мелочи.

«Приемный сын говорил родному, что мы его не любим и сдадим в детдом»

Евгения, 41 год:

Когда сыну было десять лет, мы взяли под опеку восьмилетнего мальчика. Я всегда хотела много детей. Сама была единственным ребенком в семье, и мне очень не хватало братьев-сестер. Ни у кого в нашей семье нет привычки делить детей на своих и чужих. Решение принимали совместно и прекрасно понимали, что будет трудно.

Мальчик, которого мы взяли в семью, был уже отказной: предыдущие опекуны вернули его через два года с формулировкой «не нашли общего языка». Мы сначала не поверили в этот вердикт. Ребенок произвел на нас самое позитивное впечатление: обаятельный, скромный, застенчиво улыбался, смущался и тихо-тихо отвечал на вопросы. Уже потом по прошествии времени мы поняли, что это просто способ манипулировать людьми. В глазах окружающих он всегда оставался чудо-ребенком, никто и поверить не мог, что в общении с ним есть реальные проблемы.

По документам у мальчика была только одна проблема — атопический дерматит. Но было видно, что он отстает в физическом развитии. Первые полгода мы ходили по больницам и узнавали все новые и новые диагнозы, причем болезни были хронические. Со всем этим можно жить, ребенок полностью дееспособен, но зачем было скрывать это от опекунов? Полгода мы потратили на диагностику, а не на лечение.

Свою жизнь в нашей семье мальчик начал с того, что рассказал о предыдущих опекунах кучу страшных историй, как нам сначала казалось, вполне правдивых. Когда он убедился, что мы ему верим, то как-то подзабыл, о чем рассказывал (ребенок все-таки), и вскоре выяснилось, что большую часть историй он просто выдумал. Он постоянно наряжался в девочек, во всех играх брал женские роли, залезал к сыну под одеяло и пытался с ним обниматься, ходил по дому, спустив штаны, на замечания отвечал, что ему так удобно. Психологи говорили, что это нормально, но я так и не смогла согласиться с этим, все-таки у меня тоже парень растет.

Приемный мальчик умудрился довести мою маму — человека с железными нервами — до сердечного приступа

С учебой у мальчика была настоящая беда: шел второй класс, а он не умел читать, переписывать текст, не умел даже считать до десяти. При этом в аттестате были одни четверки и пятерки. Я по профессии преподаватель, занималась с ним. Пусть и с трудом, но он многому научился, хотя нам пришлось оставить его на второй год. Он нисколько не комплексовал, и дети приняли его хорошо. В учебе нам удалось добиться положительных результатов, а вот в отношениях с ним — нет.

Чтобы вызвать к себе жалость и сострадание, мальчик рассказывал своим одноклассникам и учителям, как мы над ним издеваемся. Нам звонили из школы, чтобы понять, что происходит, ведь мы всегда были на хорошем счету. А мальчик просто хорошо чувствовал слабые места окружающих и, когда ему было нужно, по ним бил. Моего сына доводил просто до истерик: говорил, что мы его не любим, что он с нами останется, а сына отдадут в детский дом. Делал это втихаря, и мы долго не могли понять, что происходит. В итоге сын втайне от нас зависал в компьютерных клубах, стал воровать деньги. Мы потратили полгода, чтобы вернуть его домой и привести в чувство. Сейчас все хорошо.

Мальчик провел с нами почти десять месяцев, и под Новый год мы вместе с опекой приняли решение отдать его в реабилитационный центр. Подтолкнули к этому не только проблемы с родным сыном, но и то, что приемный мальчик умудрился довести мою маму — человека с железными нервами — до сердечного приступа. Она проводила с детьми больше времени, поскольку я весь день была на работе. Ей приходилось терпеть постоянное вранье, нежелание принимать правила, которые есть в семье. Мама — очень терпеливый человек, я за всю свою жизнь не слышала, чтобы она на кого-то кричала, а вот приемному ребенку удалось вывести ее из себя. Это было последней каплей.

С появлением приемного сына семья стала разваливаться на глазах. Я поняла, что не готова пожертвовать своим сыном, своей мамой ради призрачной надежды, что все будет хорошо. К тому, что его отдали в реабилитационный центр, а потом написали отказ, мальчик отнесся абсолютно равнодушно. Может, просто привык, а может, у него атрофированы какие-то человеческие чувства. Ему нашли новых опекунов, и он уехал в другой регион. Кто знает, может, там все наладится. Хотя я в это не очень верю.

Рассказ женщины о своем детстве в детдоме и как она с этим справилась

Я — бывший «ребенок системы». С первый по третий класс я жила в интернате, который находился в 200 километрах от моего родного города, а с пятого по девятый класс — в детском доме. Своей историей я хочу показать, как чувствует себе ребенок, который попал в «систему», и уже как взрослая женщина проанализировать, почему люди, работающие в этой «системе», начинают использовать насильственные методы воспитания».

Моя мама больна. У нее шизофрения. Впервые она поняла, что с ней что-то не так, когда училась в 8-м классе. Она очень испугалась своих мыслей и поделилась опасениями со школьным директором, который отправил ее на проверку к психиатру, а тот — на лечение в Елгавскую детскую психиатрическую больницу. И на этом плохие мысли закончились. Шли годы, и мама забыла об этом эпизоде из своей жизни. Училась, жила, радовалась, влюбилась, на свет появилась я.

Сразу оговорюсь, отец в моей жизни сыграл эпизодическую роль, поэтому дальше о нем говорить не буду…

Я очень хорошо помню тот момент, когда почувствовала, что что-то не так, что-то меняется. Мы сидели на травке у остановки и ждали автобус, чтобы ехать домой. Вдруг мама достала из сумки сигарету и закурила. До этого я никогда не видела, чтобы она курила.

И тогда я завела очередной разговор о том, что мне не нравится детский сад, в который я хожу, и попросила, чтобы мама меня туда больше не водила. И она сказала: «Да, хорошо. Сменим.»

Это стало той отправной точкой, после которой все пошло не так. Я начала ходить в новый детский сад, в котором мне нравилось, но дома все было уже не так, как раньше. Мама курила все больше, в нашем доме появились мамины голоса, американский президент Рейган, Бог. Меня все это очень пугало. Мама все реже вставала с кровати, курила, сидела на диване и либо смотрела в одну точку на стене, либо активно говорила с голосами. Время от времени она вспоминала обо мне, брала себя в руки, готовила кушать, разговаривала со мной, а потом опять возвращалась в свой мир.

Однажды, когда я играла во дворе, ко мне подошла мама и стала заплетать косички. Появились незнакомые люди. Мама заплела косички и пропала. Чужая тетя спросила, не хочу ли я поехать к директору детского сада? Я ответила, что хочу…

Чужой дядя отнес меня в машину. Я чувствовала, что что-то не так, но до конца не понимала, что именно. По пути тети сказали, что сегодня мы не поедем к директору, а поедем в одно место, где я поживу с другими детьми. Кажется, тогда мне первый раз сказали, что мама больна. И что я поживу там, пока мама не поправится, а это обязательно будет скоро. Я очень испугалась и винила себя. Я винила себя в том, что попросила маму поменять садик — если бы я осталась в прежнем садике, мама бы не заболела. С этим чувством вины я прожила до 12 лет…

Школу-интернат я помню смутно. Меня до сих пор охватывает ужас, когда я пытаюсь вспомнить то время.

Никто со мной не поговорил, не спросил, как я себя чувствую. Меня просто как маленький винтик вставили в большой механизм. Чувствовала я себя плохо. Мне было страшно, я хотела домой. К маме. Даже со всеми ее голосами.

У меня появился новый ритуал. Каждый вечер я молилась. Впрочем, больше это было похоже на торговлю. Звучало это примерно так: «Милый Боженька! Пожалуйста, пожалуйста, сделай так, чтобы мама была здоровой и вернулась домой. Если Ты это сделаешь, то я…» и тогда я начинала перечислять все то, что мне не нравилось делать и даже то, что я не могла бы сделать.

В первом классе я училась в том же здании, где мы ночевали. С утра мы вставали, завтракали, потом шли на уроки, обедали, потом опять учились, выполняли домашнее задание, потом был полдник (его получал только тот, кто сделал домашнее задание) и потом до ужина можно было выходить во двор поиграть. У нас было две учительницы. Одна была очень милая и добрая, а вторая — резкая и крикливая. Когда я пришла в интернат, я толком еще не умела читать, но быстро научилась. Меня мотивировала именно добрая учительница. Мне очень понравилось читать, и я начала читать все подряд. Только была бы книга. Книги стали моей спасением. В них я могла спрятаться от реальности. Это был другой мир и самое главное — там не было интерната.

Знаете, есть такая шутка, что когда ребенку нужно ложиться спать, ему тут же хочется есть, пить и в туалет. И тогда мы, родители, сжав зубы, идем на кухню, за горшком… Если в одном помещении находится двадцать детей, то уложить их спать еще труднее. Им хочется поговорить, рассказать «страшилку», поскакать. В интернате, чтобы поддерживать порядок, нас наказывали за то, что мы дети. Однажды меня наказали за то, что я не пошла вовремя спать: мне было семь лет, я стояла в темном зале на холодном полу, на согнутых ногах с вытянутыми руками, на которых лежала подушка. Я не помню, как долго нужно было стоять, только помню, как ко мне подошли и спросили: «Теперь ты пойдешь спать?», на что мы обычно отвечали: «Да», а потом следовал ответ: «Ну тогда постой еще, чтобы лучше спалось».

Мне очень сложно вспомнить что-то хорошее об интернате. Потому что все хорошее связано с тем, что я оттуда уехала. Но наверняка были и хорошие моменты. Просто для меня как для ребенка происходящее было настолько большой травмой, что мое подсознание вытеснило все хорошее.

Очень быстро после того, как я оказалась в интернате, у меня появился хронический гастрит. На что мне с упреком заявили: «Это все потому, что ты голодала дома». Гастрит пропал в 15 лет, после того, как я покинула детский дом.

Гастрит стал моим вторым спасением. Меня часто отправляли в больницы. Сначала в местную, потом в районную. В больницах я проводила очень много времени. У меня до сих пор в больницах ощущение, что я в безопасности. Уборщицы, сестрички, врачи — все они относились ко мне с душевной теплотой. Они мне сочувствовали и привносили чувство тепла в мой маленький детский мир, наполненный страхами. Сейчас, оглядываясь в прошлое, я допускаю, что меня специально держали в больницах подольше. Просто все видели, как я боюсь возвращаться в интернат.

Из-за гастрита меня отправили в санаторий в Юрмалу. Он ассоциируется у меня только с радостью. Там никто не знал, что я из школы-интерната. Я могла быть такой, как все остальные. Я врала и фантазировала о своей жизни. В этом мире моя мама была здоровой, и я была счастлива, от этих фантазий. В санатории я начала воровать. К остальным детям постоянно приезжали родственники и привозили что-то вкусненькое. Мне тоже очень хотелось и поэтому я начала воровать у других детей. Конечно, кражу быстро заметили, но найти виновного не могли. Я стала хитрить. Украла и кусочек украденного положила в шкафчик к одной девочке. Ее «поймали». Но потом «поймали» и меня — в момент кражи.

Мама по-прежнему была в своем мире. Время от времени она брала себя в руки и приезжала ко мне. Для меня это был большой праздник.

Мама всегда привозила много гостинцев. В тот день мама не смогла уехать обратно, и ей разрешили остаться ночевать со мной. Мы лежали в одной кровати. Это было самое большое счастье — чувствовать рядом свою маму.

Каждый раз, когда она приезжала, я умоляла ее: пожалуйста, забери меня с собой, мне здесь плохо. И однажды она так и сделала — она забрала меня.

Дома я прожила почти два года. По сути, никто так и не помог ни маме, ни мне. В сентябре я пошла в нашу городскую школу, в 4-й класс. Дома ничего не изменилось. У мамы по-прежнему были голоса, время от времени она пыталась заботиться обо мне, но у нее это не очень получалось, потому что голоса диктовали свои условия. В школе меня постоянно высмеивали — грязная, вшивая, вонючая, замкнутая в себе. Во дворе было то же самое. У меня было всего двое друзей, которые мне по-прежнему очень близки. А так, по большому счету, я никогда не знала, за что меня будут высмеивать сегодня.

В нашем дворе стали появляться люди, которые не могли спокойно смотреть, в каком я состоянии. Помню как однажды я шла мимо дома, в окне показалась женщина и спросила: «Карина, ты есть хочешь?» Я ответила: «Хочу». Она пригласила меня войти. У нее была дочь моего возраста, с которой мы быстро подружились. Это было время, когда кушать я ходила к ним. Они воспринимали это как само собой разумеющееся. Когда я приходила, на стол, не спрашивая, ставили тарелку со словами: «Сначала поешь».

У другой моей подружки мама с виду была грозной. Все дети во дворе ее боялись. Единственный ребенок, кто ее не боялся, была я. Потому что она всегда относилась ко мне с теплотой и добротой. Она очень переживала за мою маму и ее судьбу.

Вскоре беспокоиться за меня начала и моя классная руководительница. Она стала приходить к нам домой, чтобы посмотреть в каких условиях я живу, и поняла, что дома оставлять меня нельзя. В середине пятого класса меня забрали в детский дом, и снова со словами: «Пока мама болеет. Потом ты сможешь вернуться».

Сначала мне казалось, что в детском доме все будет по-другому. Там было гораздо меньше детей, чем в интернате. Помещения более уютными, а директор очень милой и сердечной женщиной, которая, увидев меня, обняла и приласкала. До сих пор такого не было. И там была моя лучшая подружка с интерната, которой я очень обрадовалась. Я стала верить, что теперь все будет хорошо…

В детском доме работал один человек, он был руководителем хозяйственной части. Он твердо был уверен в том, что дисциплину можно вогнать силой. Он имел довольно большое влияние на директора, и в какой-то момент, отчаявшись и не зная, что делать с «проблемными детьми», она стала верить, что его методы могут помочь. Этих детей периодически стали бить за неадекватное и агрессивное поведение. Нам это казалось нормальным. Мы смотрели на это так: их наказали за то, что они сделали.

Мне было лет 11, когда дети жестоко избили меня. Был поздний вечер, и я что-то не так сказала про одну девочку. Ей это рассказала моя лучшая подружка. Эта девочка дружила с парнем, который был авторитетом у детей. Помню, я сидела в своей комнате, когда они пришли и стали меня толкать.

Я убежала в туалет, забилась в угол и стала плакать. Тот мальчик схватил меня за глотку, притянул к себе и сказал: «Это тебе за то, что ты сказала о той девочке». После чего бросил меня обратно на пол. Потом другой мальчик бил меня ногой по голове, и моя голова каждый раз ударялась о стену. Потом у меня, кажется, началась истерика. Я помню только то, что хотела умереть.

Я не видела другого выхода. Смерть в тот момент казалась мне единственным решением. Я хотела избавиться от этой боли, унижения, отчаянья и страха. Мне некуда было бежать. Мне кажется, кто-то побежал к ночному дежурному и рассказал, что я хочу совершить самоубийство. Я помню воспитательница боялась всего двух вещей:

1. чтобы я не покончила с собой

2. чтобы об этой драке не узнало руководство.

Я ничего не рассказала руководству. Почему? Потому что, во-первых, мне казалось, что я сама виновата, так как сказала что-то плохое в адрес той девочки. Если бы не сказала — меня бы не избили. Во-вторых, вряд ли бы кто-то мне помог. То, что я поняла в свои 11 лет — у меня есть только я сама. Никто не может мне помочь. И я никому не могу верить.

В отличие от интерната, где учились только «интернатские», дети из детского дома учились в школе вместе со всеми остальными. Но я не помню, чтобы у меня был хоть один друг из «городских детей». Мы, детдомовские, всегда держались отдельно. И здесь впервые я почувствовала, как к нам относятся «нормальные люди». Они старались держаться от нас подальше, считали нас ненормальными, мы были синонимом к слову «проблема»… Все больше во мне укоренялась вера в то, что я хуже других. Потому что у других были семьи, дом, а мы были стадом, которое никто не хотел брать.

У завхоза были дни, когда у него было хорошее настроение и дни, когда плохое. Мы всегда ждали, какой будет сегодня день. Лично я никогда не получала от него, потому что была «хорошей девочкой», а «проблемные дети» получали… Правда, мне он мог сказать, что-то обидное, и эти резкие слова сильно врезались мне в душу. А директора я всегда ждала, потому что она всегда была добра ко мне, я могла ее обнять, прижаться к ней.

Примерно через год детский дом переехал в другой город. Я перешла в 6-й класс в новую школу…

В этой школе я встретила женщину, которая преподавала немецкий язык. Она была знакома с директором детского дома и, видимо, та рассказала ей, как я туда попала. Оказалось, что ее мама болела той же болезнью, что и моя. Я стала ходить к ним в гости, день, два, неделю, месяц. У нее был сын, который очень обрадовался знакомству со мной. Эта женщина с мужем очень старалась, чтобы я чувствовала себя как дома. То, что они не могли до конца заметить — это то, что за эти годы я оказалась сломлена. Я больше не могла видеть хорошее. Находясь в их доме, я ни на секунду не задумывалась о том, что нахожусь здесь, потому что меня можно любить. Сначала я объясняла себе это так: я у них, потому что мама этой тети болеет той же болезнью, что и моя мама. Потом так: ну, я здесь, потому что эти люди очень вежливые.

Ни секунды я не думала о том, что ко мне можно привязаться, что меня можно любить. Я же была оттуда — из детского дома. Таких как мы не любят.

Только через многие годы, когда мне было уже 28 лет, пройдя множественные курсы психотерапии, я поняла — это было из-за меня.

Они очень старались научить меня выполнять элементарные вещи. Тетя много со мной разговаривала, объясняла. Но каждое ее слово я воспринимала так: это от того, что я плохая, я ненормальная. И все больше закрывалась в себе. Она быстро заметила, что я люблю читать. У нее была фантастическая библиотека. Я любила эту комнату… Она заметила, что я всегда сначала читаю концовку и только потом саму книгу. Она меня научила, что нужно оставлять интригу. Но я очень боялась плохой концовки… Именно она заметила, что я не 100% левша. Что я только пишу левой рукой, а все остальное делаю правой. Ее муж научил меня, что на вопрос «Как у тебя дела?» нужно отвечать больше, чем просто «Хорошо». Но на все их искренние старания помочь я смотрела через свою призму уродливого восприятия мира. Я не была способна разглядеть любовь. И покинув в 11 лет детский дом, я навсегда закрыла дверь и в их дом.

Тетя была той, кто наконец оборвал мою иллюзию «когда мама будет здоровой, я поеду домой». Она деликатно объяснила мне, что от этой болезни нельзя излечиться, что это на всю жизнь. И именно она была тем человеком, который наконец объяснил мне, что я не виновата в том, что моя мама заболела.

С каждым днем я все больше хотела быть такой как все — нормальной. А не той, в которую за спиной тычут пальцем и шепчут «она из детского дома». Я чувствовала, что хуже других, и очень хотела быть там — с другими, нормальными.

Многие «городские дети» ходили в музыкальную школу. Я спросила у директора, могу ли я тоже туда ходить. Она согласилась, и вскоре я стала играть на флейте. Я не была лучшей ученицей, но мне нравилось играть. Музыка меня успокаивала. На протяжении многих лет потом, когда я уже училась в Риге, в стрессовые моменты я громко напевала себе под нос симфонии Моцарта. Я выступала с оркестром. Это позволяло мне вырваться из привычной среды. С оркестром мы часто ездили выступать, участвовали на слетах, ездили в другие города на два, три дня. Однако меня никогда не покидало чувство, что я другая. У меня не было как у других детей карманных денег. Было много-много бутербродов. Детям очень важно чувствовать себя такими же, как все остальные. И поэтому, когда ты сломлен, то даже мелочи для тебя могут оказаться большой травмой.

Когда мне раскрыли глаза, и я попрощалась с иллюзией о том, что я скоро поеду домой, во мне внутри что-то изменилось. Я все чаще стала думать о том, как стать такой, как другие, и как мне уехать из детского дома. Думаю, что в тот момент во мне проснулся взрослый человек. Я поняла, что больше не могу ждать спасения. Я должна действовать сама.

В школе, в которой я училась меня никто не обзывал, но внутри я все равно чувствовала себя другой, отвергнутой. У меня были две подружки, которые сами захотели со мной дружить. Когда я оставалась у тети, мы вместе шли домой, у нас были свои девчоночьи дела, в который я как бы физически принимала участие, но душой я была далеко от всего этого. Я была другая, я не была городским ребенком. Когда в школе со мной заговорил одноклассник, я дернулась и подумала: «Что он от меня хочет? Почему он со мной говорит?»

Тем временем в детском доме подрастали «проблемные дети». Становились более агрессивными, полными ненависти, неадекватными. Все боялись завхоза. Если когда-то насильственные методы применялись только к «проблемным детям», то теперь его боялись мы все. Однажды какая-то девочка не сказала ему «спасибо», и получила по спине рулоном обоев.

В детском доме появился психолог. Что-то новенькое. Она приглашала каждого ребенка к себе в кабинет, нужно было что-то рисовать. Это был первый человек, который пытался понять, что скрывается за нашими масками. Но вскоре директор стала требовать, чтобы психолог рассказывала, что ей говорят дети. Она отказалась, отношения между работниками обострились.

Насилие со стороны педагогов закончилось. Но никто так и не научил их, что делать с «проблемными детьми». Они не справлялись с ними. Чтобы хоть как-то усмирить их и восстановить порядок, они постоянно угрожали… Дети рыскали по городу, искали в мусорниках бутылки, бычки, воровали. Я дистанцировалась от всего этого, так как «проникла» в общество «нормальных людей». Вскоре в детском доме у меня появились враги. Возвращаясь вечером «домой», я всегда думала: хорошо бы, чтобы во дворе никого не было. Потом я прятала свой страх глубоко-глубоко внутрь и заходила во двор. Я знала — если покажу слабину, меня «съедят»…

Наступил тот возраст, когда я начала употреблять алкоголь, курить. Во мне стала расти агрессия и злость. Если до сих пор я чувствовала страх, унижение, у меня была низкая самооценка, то сейчас все это накрыли сверху агрессия, злость и ненависть. В школе я становилась непослушной, задиристой.

Однажды я не сделала то, что попросила классная руководительница, и она на меня наорала: «Тупая детдомовская! Ничего из тебя не выйдет! По рукам пойдешь и пьяная по канавам валяться будешь». На что я громко рявкнула: «Иди в ж..у!» и убежала.

Все чаще я стала злиться на окружающих. Я поклялась — я вам еще покажу, шлюха. Я достигну гораздо большего, чем вы все вместе взятые. Еще посмотрим, кто здесь отброс общества.

Я нашла в Риге ремесленное училище, где параллельно программе средней школы можно было освоить программу секретаря-делопроизводителя. Поступила.

В начале лета я договорилась с руководителем нового детского дома о том, что летом буду подрабатывать уборщицей в группе для малышей. Все лето я мыла полы, потому что в новой жизни мне очень хотелось новые, стильные туфли, которые были у всех городских девочек. Получила деньги, счастливая побежала в магазин покупать туфли (на три размера больше, но все равно купила), купила сладостей, сигареты, первый раз сама заплатила за вход на дискотеку (до этого обычно платил кто-то из друзей) и счастливая ждала своей свободы.

Приближался тот день, когда нужно было уезжать в Ригу. Выяснила, что первое пособие на жилье выплатят только 20 сентября. Сходила к руководителю детского дома и попросила, чтобы мне дали денег, чтобы как-то дотянуть до 20 сентября. Но она ответила: «Нет. У тебя были деньги. На них тебе и нужно жить». Я ей ответила: «Но ведь это была моя зарплата. Я ее всю потратила». На что она ответила: «Мне все равно. Живи, как хочешь».

Так, без сантима в кармане, с порванной спортивной сумкой, в которой было всего несколько вещей, полная ненависти и злобы я отправилась в Ригу.

Как я дотянула до 20-го числа? Меня содержала девушка, которая в первый же день предложила дружить. Мне снова повезло. Ни на миг я не задумывалась о том, чтобы к кому-то обращаться за помощью и о чем-то просить.

В первые годы свободы я как с цепи сорвалась — много пила, перепробовала разные вещества, подделывала копию паспорта, ходила на ночные дискотеки, впутывалась в вечные проблемы в общежитиях — я была одной их тех агрессивных, плохих девочек. По понедельникам регулярно ходила на ковер к завучу по поводу очередной ночной гулянки. Однажды руководитель по учебной части не выдержала и выбросила нас, троих девочек, из общежития. Одну ночь мне пришлось провести на улице, потому что просто некуда было идти. И все это время я считалась на попечении государства.

Моя самооценка была ниже плинтуса, но я мастерски скрывала этой факт под маской бравады. Я никому не рассказывала, насколько плохо себя чувствую, какой некрасивой себе кажусь.

Я всегда влюблялась в парней, которые хуже всего ко мне относились, унижали. Я унижала себя. Хорошим парням, которые были в меня влюблены, я не могла ответить взаимностью. Потому что я не заслужила хорошего отношения к себе. Я все время балансировала на грани — ненормальные пьянки в притонах, с одной стороны, и школа и поставленная цель, с другой.

В свой родной город я приезжала с гордо поднятой головой, одолжив одежду у подружек. Все думали, что я высокомерная, но на самом деле это была злость. Злость из-за пережитых унижений.

Когда пришло первое лето, мы с мамой поняли, что не сможем выжить на ее маленькую пенсию. И я в свои 15 лет устроилась работать в кафе в Риге. Работа начиналась в 9 утра и заканчивалась в четыре утра. Мне нужно было учиться разговаривать с незнакомыми людьми. «Улыбайся, Карина, улыбайся», — постоянно учил меня начальник. Но я никак не могла контролировать свой первый взгляд. Когда подходил человек, я смотрела на него с подозрением, как бы говоря: «не подходи ко мне», и между нами вырастала глухая стена.

У меня появились первые большие деньги. Я купила себе одежду в магазине Bik Bok. До этого у меня были лишь копейки и я торговалась на рынке за турецкую одежду. Тем летом я начала курить дорогие сигареты… В то время я не умела обращаться с деньгами, не умела откладывать и копить. Сегодня у меня были деньги, а на следующий день — уже нет. В голове у меня был полный хаос, но со мной рядом всегда оказывался человек, который, сам того не осознавая, давал мне силы вернуться к поставленной цели…

Каждый год я наблюдаю, как в канун Рождества люди активизируются и начинают собирать плюшевых мишек и другие игрушки для этих детей. Подарите им самое ценное — откройте для них свои сердца, не отворачивайтесь от них, не ставьте клеймо «ребенок из детского дома».

Мне потребовались долгие годы, чтобы понять, что я не хуже других, что я достойна любви. Во многом моя травма была связана именно с отношением к «ребенку из детдома».

Бывших «детей системы» можно разделить на две категории: одни способны социализироваться, но несут в себе боль и обиду до конца жизни. Обычно они прячут свои чувства и не рассказывают о пережитом. Вторые выходят сломленные, не могут взять себя в руки и идут легким путем, путем, который они знают — они спиваются, их дети попадают в детские дома, а сами они — в тюрьмы… И мы не можем их за это винить. Мне повезло, потому что в моей жизни постоянно появлялись люди, которые привносили тепло и любовь. Тогда я это не чувствовала, но где-то там, глубоко в подсознании, у меня это осело. А если ты — «проблемный ребенок» — тебя боятся, тебя не понимают и «списывают». Тебе никто не подарит теплоту, ласку и заботу.

Систему можно исправить только в том случае, если вы признаетесь сами себе — проблема существует, и она огромна. И все хорошо понимают, что это очень сложная работа и однозначного решения нет. Мое предложение, как бывшего «ребенка системы» состоит в следующем:

1. обеспечьте услуги психотерапевта в детских домах — как для детей, так и для сотрудников

2. подготовьте детей к жизни — не выбрасывайте их. Человек не становится вдруг взрослым в 18 лет ( в моем случае в 15 лет)

3. НЕ СПИСЫВАЙТЕ проблемных детей

4. критикуйте себя и концентрируйтесь на проблемах. Именно понимание проблемы и ее решение поможет улучшить ситуацию.

Сегодня я с уверенностью могу сказать — я горжусь собой. Однако работа над собой не закончена. Сейчас все мои силы направлены на воспитание двух малышей и создание успешной карьеры. Но я знаю, что придет день, и я снова вернусь в кабинет к психотерапевту, потому что осталось еще много нерешенных вопросов. И их бы не было, если бы со мной кто-то вовремя начал разговаривать и работать.

Примерно в 26 лет у меня была успешная карьера, стабильные доходы, два раз в год я могла путешествовать. Мой мозг расслабился и из сознания стало лезть все то, что я так старательно пыталась спрятать все эти годы.

Я достигла поставленных целей и не знала, что делать дальше. Я не могла собраться, появилась апатия, депрессия. Я взяла себя в руки, ушла на другую работу, но потом снова появилась апатия. Я боялась заболеть шизофренией, как мама, поэтому решила обратиться за помощью к психотерапевту.

К психотерапевту я ходила раз в неделю на протяжении четырех лет. Визиты к врачу стали частью ежедневной жизни. Мое тело протестовало. Каждый раз, когда нужно было идти на прием к специалисту, у меня начинались в животе судороги. Мое тело кричало: что ты делаешь? Засунь это все подальше. Не доставай наружу. Врачу потребовалось немало времени, чтобы я постепенно начала рассказывать о своем детстве, о пережитом, о чувствах, об увиденном. И только во время визитов к врачу я стала вспоминать не только плохое, но и хорошее.

Помню, как сидела напротив нее и рассказывала о каком-то хорошем эпизоде из детства, она смотрела на меня и улыбалась: «Вот видишь, Карина, было и хорошее». И я подумала: «Да, действительно. Было и хорошее». Я поняла это только в 28 лет. До этого все хорошее из моего сознания оттесняли ненависть, злость, страх и боль.

Помню, как первый раз приехала из Риги в детский дом на выходные. Я, еще пара детей и воспитательница Солвейга гуляли по лесу, когда я сказала ей, насколько чувствую себя счастливой, когда наконец смогла убежать от этого кошмара. Ее огорчили эти слова. Она посмотрела на меня и сказала: «Карина, ну, брось. Были же и хорошие вещи».

Учительница! Если бы мы вместе с вами сегодня снова шли по этому лесу и вы бы снова задали этот вопрос, я бы вам ответила: «Да, было. И много чего хорошего было». И мы бы вспомнили, как все дети ездили к Вам в деревню, проводили субботник, жарили на костре картофельные блинчики. Именно там я узнала рецепт самых вкусных блинчиков, которые до сих пор использую. Мы бы вспомнили, как Вы учили нас народным танцам, как мы ездили в другой город на праздник и танцевали. Как мы ходили на море плавать, собирали в лесу чернику. Я бы вспомнила, как новая руководитель хозяйственной части тайно покупала для моих музыкальных поездок печенье и другие сладости, чтобы мне не приходилось ездить только с хлебом. Вспомнили бы повара, к которой мы бегали на кухню и делали такой бардак, что она с криком вышвыривала нас оттуда, а мы со смехом убегали, по пути хватая горбушки хлеба.

Но тогда я всего этого не видела и не могла видеть. Я увидела это только, когда мне исполнилось 28 лет, благодаря психотерапевту.

«Жизнь в детском доме — взгляд изнутри»

/по материалам статьи Людмилы Петрановской — психолога, автора книги «К нам пришел приёмный ребенок»/

Есть такие обывательские представления, что детям в детском учреждении одиноко, грустно и не хватает общения. И вот стоит нам начать ходить туда, мы устроим детям общение, и их жизнь станет более радостной. Когда же люди действительно начинают посещать детский дом, они видят, что проблемы у детей гораздо более глубокие и порой даже пугающие. Кто-то перестает ходить, кто-то продолжает, пытаясь изменить ситуацию, кто-то понимает, что для него единственно возможный выход – хотя бы одного ребенка забрать из этой системы.

В регионах еще можно встретить детские дома, где дети не ухожены, не лечены и так далее. В Москве подобного учреждения не найдешь. Но если мы посмотрим на детей из детских домов, благополучных в материальном плане, то увидим, что они отличаются от «домашних» по восприятию, по реакции на ситуации и так далее.

Понятно, что и детские учреждения могут быть разными: детский дом на 30 детей, откуда дети ходят в обычную школу, отличается от «монстров» на 300 человек.

У детей, попавших в детские дома, есть прошлые травмы, непростой собственный опыт. И вот с этими травмами они попадают не в реабилитирующие, а наоборот, стрессовые условия. Некоторые из этих стрессовых условий:

1. «Диктат безопасности»

За последнее время многое изменилось, детские дома стали более оборудованными, но вместе с тем идет наступление «занормированности», диктат безопасности, «власть санэпидемстанции». «Вредными» объявляются мягкие игрушки, цветы на окнах и так далее. Но все-таки жить по-человечески хочется, и вот у ребенка появляется плюшевый мишка, с которым он спит, окна начинают украшать цветы. Перед проверками все эти запретные вещи прячутся в некоторых детских домах.

Очень сильно сократились у детей возможности заниматься чем-либо хозяйственно-полезным (опять же под лозунгом безопасности). Уже почти нет в детских домах мастерских, приусадебных участков, детям не разрешается участвовать в приготовлении пищи и так далее. То есть намечается тенденция «обматывания детей ватой» со всех сторон. Понятно, что в «большую жизнь» они выйдут полностью к этой жизни не готовые.

2. «Режимная жизнь»

Дети в детском учреждении находятся в постоянной стрессовой ситуации. Вот если нас, взрослых, отправить в санаторий советского типа, где в палате – 6 человек, где в 7 часов утра – обязательный подъем, в 7.30 – зарядка, в 8 часов – обязательный завтрак и сказать, что это не на 21 день, а навсегда – мы же с ума сойдем. Из любых, даже самых хороших условий мы хотим попасть домой, где едим, когда хотим, отдыхаем, как хотим.

А дети в таких стрессово–режимных условиях находятся всегда. Вся жизнь подчинена режиму. Ребенок не может подстроить свой день под свое самочувствие, настроение. У него невеселые мысли? Все равно следует пойти на общее развлекательное мероприятие. Он не может прилечь днем, потому что в спальню чаще всего не пускают.

Он не может «пожевать» что-то между приемами пищи, как это делают дети дома, потому что во многих учреждениях еду из столовой выносить нельзя. Отсюда – «психологический голод» — когда дети даже из самых благополучный детских домов со сбалансированным пятиразовым питанием, попадая в семью, начинают беспрерывно и жадно есть.

Кстати, в некоторых учреждениях пытаются решить это вопрос так: сушат сухарики и позволяют детям их брать с собой из столовой. Мелочь? Но ребенку важно поесть в тот момент, когда он захочет…

3. Ребенок не может распоряжаться собой в этом жестком распорядке. Он чувствует, что находится в резервации, «за забором».

4. Отсутствие личного пространства и нарушение личных границ.

Отсутствие дверей в туалетах, в душевых. Менять белье, совершать гигиенически процедуры даже подросткам приходится в присутствии других. Это стресс. Но жить, постоянно ощущая его, невозможно. И ребенок начинает отключать чувства. Дети постепенно учатся не испытывать стыда, стеснения.

Даже если в детском доме спальни на несколько человек, никому не придет в голову, что надо войти, постучавшись.

Понятие о личных границах у ребенка могут появиться, только если он видит, как эти границы соблюдаются. В семье это происходит постепенно.

Фото: www.bigpicture.ru

Сейчас сиротам в обществе уделяют много внимания. Но чаще помощь, которую люди стремятся оказать детским домам, пользы не приносит, а наоборот – нередко развращает. Внешне получается – лоск в детских домах, а внутри – все то же отсутствие личного пространства.

Нет смысла покупать в учреждение ковры и телевизоры, пока там нет туалетов с кабинками.

5. Изоляция детей от социума

Когда говорят, что детей из детских домов нужно вводить в социум, речь чаще идет об одностороннем порядке: сделать так, чтобы дети ходили в обычную школу, в обычные кружки и так далее. Но не только детям нужно выходить, важно, чтоб и социум приходил к ним. Чтобы они могли пригласить в гости одноклассников, чтобы в кружки, которые есть в детском доме могли приходить «домашние» дети из соседних домов, чтобы жители этих домов приглашались на концерты, которые проходят в детском доме.

Да, все это требует от сотрудников лишней ответственности. Но здесь важно расставить приоритеты: ради кого вы работаете – ради детей или начальства?

6. Неумение общаться с деньгами

Многие дети в детских домах до 15 — 16 лет не держали в руках денег и потому не умеют ими распоряжаться. Они не понимают, как устроен бюджет детского дома, с ними не принято это обсуждать. А ведь в семье со старшими детьми подобные вопросы обязательно обсуждаются.

Фото: www.vospitaj.com

7. Отсутствие свободы выбора и понятия ответственности

В семье ребенок всему этому учится постепенно. Сначала ему предлагают на выбор молоко или чай, потом спрашивают, какую выбрать в футболку. Потом родители дают ему денег, и он может пойти и купить понравившуюся футболку. В 16 лет он уже спокойно один ездит по городу, а иногда и дальше.

Ребенок в детском доме с этой точки зрения одинаков и в три года, и в 16 лет: система отвечает за него. И в 3 года, и в 16 лет он одинаково должен ложиться спать в 21.00, не может пойти купить себе одежду и так далее.

Всем, кто работает с детьми в детских домах важно понять, что они имеют в виду: дети – это люди, которые потом вырастут и начнут жить жизнью нормальных взрослых; или дети – просто сфера ответственности до 18 лет, а что будет потом – уже не важно?

Странно ожидать, что у людей, у которых до 18 лет было 100% гарантий и 0% процентов свободы, вдруг в 18 лет вдруг, словно по мановению волшебной палочки, узнают, что значит отвечать за себя и за других, как распоряжаться собой, как делать выбор… Не готовя ребенка к жизни и ответственности, мы обрекаем его на гибель. Или намекаем, что во взрослом мире для него есть только одно место – «зона», где нет свободы, и нет ответственности.

8. Неверные представления о внешнем мире

Не вводим ли мы сами детей в заблуждение, делая так, что каждый выход в мир для них – праздник? Когда все носятся с ними, заняты ими. А еще по телевизору показываю этот мир, где как будто у каждого встречного – сумки дорогих марок, дорогие авто и мало забот…

Однажды психологи провели эксперимент и предложили детям из детских домов нарисовать свое будущее. Почти все нарисовали большой дом, в котором они будут жить, множество слуг, которые за ними ухаживают. А сами дети – ничего не делают, а только путешествуют.

Психологи сначала удивились, а потом поняли, что ведь дети так и живут: в большом доме, за ними ухаживает много людей, а сами они не заботятся о других, не знают, откуда берутся средства к существованию и так далее.

Поэтому, если вы берете ребенка домой на «гостевой режим», важно стараться вовлекать его в вашу повседневную жизнь, рассказывать о ней. Полезнее не в кафе ребенка сводить или в цирк, а к себе на работу. Можно обсуждать при нем семейные заботы: кредит, то, что соседи залили и так далее. Чтобы жизнь внешняя не представлялась ему сплошным цирком и Макдоналдсом.

Людмила Петрановская также отмечает, что волонтерам важно изменить тактику в отношениях с руководством детских домов и из таких просителей: «А можно мы поможем детям?» — стать партнерами, общаться на равных. Нужно говорить с ними не только о детях, но и о них самих, о возможных вариантах развития. И умные руководители будут прислушиваться, ведь им важно сохранить учреждение (рабочие места) на фоне того, что детские дома в том виде, в котором они существуют сейчас, обречены – может быть через 10 лет, может быть – через пятнадцать… Но сохранить можно, только реорганизовав, не пытаясь цепляться за старое.

Как лучше организовать первую встречу с ребёнком?

Нам известно, что многие специалисты органов опеки придают большое значение первой встрече с ребенком, и иногда именно она является критерием успешности подбора. Если ребенок идет на контакт с кандидатами, значит, усыновление можно оформлять.

Однако специалисты, работающие в зарубежных центрах по усыновлению, специалисты детских учреждений, передающих детей на патронат или в приемную семью, имеют иной взгляд.

Среди социальных работников существуют большие разногласия по вопросу, как лучше организовать знакомство ребенка с его новой семьей. Знакомство ребенка с семьей должно осуществляться постепенно, шаг за шагом. Ни в коем случае нельзя оказывать давление ни на одну из сторон с целью ускорения процесса. Но что это означает — постепенное знакомство?

Практика показывает, что знакомство ребенка с семьей может варьироваться от одного контакта до серии встреч, растянувшихся на многие месяцы. Часто это определяется чисто практическими соображениями.

С целью более точного прояснения ситуации процедуру знакомства можно условно разделить на 3 этапа: подготовка, первая встреча, последующие встречи.
В реальной жизни так происходит не всегда, поскольку подготовительный этап должен плавно приводить к устройству ребенка, а первая и последующие встречи каждый раз проходят очень по-разному, в зависимости от особенностей ребенка.

Так, например, Катя спокойно вошла в комнату, полную незнакомых людей, устроилась на коленях у своей будущей приемной матери и объявила всем: «Это моя новая мама!» И хотя ей было всего 4 года, она немедленно уловила свое сходство с ними и нашла общий язык. Она очень быстро освоилась в своей новой семье. И совершенно обратная реакция наблюдалась у Поли, девочки почти такого же возраста, но с другим характером. Она настолько боялась незнакомых людей, что потребовалось несколько встреч, прежде чем она отважилась пойти вместе со своими будущими родителями в сад.

Некоторые семьи были сразу твердо убеждены, что ребенок, о котором столько много говорилось раньше, обязательно станет членом их семьи. Для других требовалась не одна встреча, пока их тревоги и опасения не развеивались, и они могли уже спокойно и трезво оценивать обстановку и принимать дальнейшие решения.

Главной задачей на подготовительном этапе является ознакомление потенциальных приемных родителей с реальной и достоверной информацией о ребенке. Семье должны быть предоставлены все известные сведения: о кровных родителях; о причинах, по которым ребенок остался без родительского попечения; вся информация в хронологической последовательности, начиная с момента помещения его в приют (детский дом); прогрессивные изменения, которые произошли в нем за это время и описание текущей ситуации, включая обучение в школе, интересы, хобби и т. д. Но эта информация — лишь начало знакомства с ребенком. Гораздо важнее обсудить его личность, проблемы и нужды.

Для того чтобы дать живое, достоверное описание личности ребенка нельзя ограничиться только общими фразами типа: общительный, открытый, с хорошим чувством юмора. Что означает «открытый» в данном контексте? Или как понимать фразу «обладает хорошим чувством юмора»? Чувство юмора может принимать самые разные формы. Описание ребенка становится намного более живым и реальным, если в него включаются несколько анекдотических историй из жизни, которые удачно дополнят формальную информацию. Очень полезно показать фотографии ребенка.

Обсуждая с будущими родителями проблемы ребенка или объясняя трудности, с которыми им придется столкнуться, нужно очень четко и ясно выражать свои мысли. Мало сказать о том, что проблемы у ребенка возникли потому, что он никогда прежде не знал чувства защищенности или подвергался жестокому обращению. Такая формулировка совершенно бесполезна для новых родителей, которые хотят точно знать, как им найти выход из той или иной ситуации. Нужно стараться подробно объяснить, в чем заключается суть проблемы, каким образом она проявляется, какие ситуации в прошлом ребенка послужили тому причиной, и как нужно поступать в таких случаях. Во время подготовительного периода вместе с будущими родителями обсуждаются отдельные важные вопросы, касающиеся ребенка. При этом нужно всячески избегать использования жаргонных и расхожих фраз. Следует точно объяснить, как ребенок завязывает отношения с людьми, может ли он воспринять откровенные проявления любви и как он будет относиться к каждому из родителей. Возможно, он выберет кого-либо одного из них как объект, пригодный для удовлетворения его физических или эмоциональных потребностей. Всегда необходимо убедиться в том, что твой собеседник тебя правильно понял.

Когда с родителями обсуждается поведение ребенка, его реакция на те или иные вещи, необходимо говорить о том, почему выбрали именно их, почему именно они смогут помочь этому ребенку. Нужно всегда стараться быть максимально честными и открытыми с будущими родителями и предоставить им всю возможную информацию о ребенке, чтобы бы они могли трезво оценить свои силы и решить, надо ли двигаться дальше.

Следующий шаг — это визит в учреждение, где находится ребенок. При желании, потенциальные родители могут взглянуть на ребенка. Неудивительно, что после серьезной, эмоционально напряженной беседы, знакомства с подробной историей ребенка, некоторые потенциальные родители просят дать им время на размышление. Иногда они еще раз беседуют со своим социальным работником, прежде чем приступить к следующему шагу. Бывают случаи, когда семьи решают, что этот ребенок им не подходит, или что они не смогут справиться с его проблемами.

Нужно помнить, что люди не могут сразу усвоить тот объем информации, который им дается во время одного собеседования. Они запоминают то, что считают самым важным для себя, а уже во время последующих бесед с работниками учреждения смогут уточнить интересующие их вопросы.

Последующие встречи

Они проводятся с целью установки баланса между нуждами ребенка и личными возможностями семьи. По существу, это означает, что способ организации контактов зависит от ребенка, а частота встреч определяется потенциальными родителями, хотя, конечно, эти две характеристики взаимозависимы.

Стадия начального знакомства ребенка с потенциальными родителями представляет собой нечто большее, чем просто установление социальных контактов. Потенциальным родителям трудно выдержать длительный период первых встреч, если они не понимают цели и не видят движения вперед. Каждая пара должна быть уверена в том, что все, что происходит вокруг, имеет свой смысл.

На каком-то этапе знакомства ребенок решает, что ему хочется побывать в доме, где живут его новые друзья. Часто эта встреча длится всего несколько часов, и ребенок только начинает думать о том, что он сможет увидеть дом своих потенциальных родителей. Так же ,как и первая встреча, первый визит в дом должен быть тщательно спланирован для того, чтобы избежать ненужных тревог и огорчений. Обычно во время первого визита домой к будущим родителям ребенка сопровождает тот сотрудник учреждения, к которому ребенок больше всего привязан.

Первый визит ребенка в дом будущих родителей может сопровождаться волнениями и страхами, идущими из его прошлого опыта, а также новыми волнениями, связанными с предстоящими отношениями. Иногда из-за этих страхов сопровождающим работникам приходится оставаться с ребенком все время, пока он находится в новом доме.

Процесс привыкания к новому дому движется постепенно, и от ребенка зависит количество дневных посещений, их цели и продолжительность того времени, на которое сопровождающее лицо может уехать и оставить его в доме с новыми родителями. Между визитами обязательно нужны беседы с ребенком о том, что происходит, и как все к этому относятся.

Раньше или позже наступает время, когда ребенок спрашивает: «А можно я останусь в этом доме на ночь?» Первый раз ребенок проводит в доме только одну ночь, и при этом, для надежности, у него есть номер телефона и адрес, где находится сопровождавший его человек. За первым визитом следуют другие, и постепенно количество ночей, проведенных вне детского учреждения, увеличивается.

Однако лучше, если ребенка обратно в учреждение отвозят после визита с ночевкой не родители, а приезжают сотрудники для того, чтобы не возникла аналогия с возвратом или отказом (это болезненная процедура для обеих сторон, которую надо всячески избегать).

Предварительные встречи оказываются очень полезными, если они проводятся целенаправленно. Часто их рассматривают просто как возможность для будущих родителей и ребенка лучше узнать друг друга и таким образом облегчить процесс окончательного переезда ребенка в семью. Конечно, процесс переселения ребенка в новый дом дело непростое.

В нашей массовой практике пока определенных правил организации встречи с ребенком не существует. В каждом конкретном случае вопрос решается на месте руководителем того учреждения, где находится ребенок. Некоторые директора детских домов приводят кандидатов в группу, не фиксируя на этом внимания детей, дают возможность посмотреть на подобранного ребенка в естественной обстановке. Затем в кабинете детально знакомят с личным делом, дают характеристику ребенку, отвечают на вопросы приемных родителей.

Кто-то из руководителей делает с точностью до наоборот: сначала знакомят с документами, а потом с детьми в естественной обстановке. Либо ребенка под благовидным предлогом приглашают в специальную комнату, кабинет, где сотрудник беседует с ребенком на разные темы, просит выполнить поручения. После ухода детей кандидаты определяются с выбором или им дают время подумать.

Важно одно, не нужно с первого раза решать, подойдет или нет этот ребенок. Да, бывает любовь с первого взгляда и на всю жизнь. Но чаще происходит постепенное привыкание. Поэтому советуем встретиться с ребенком несколько раз, погулять, поиграть с ним, взять к себе домой в гости.

Первой встрече и контакту с ребенком уделяется достаточно серьезное внимание. Здесь важна предварительная подготовка той и другой стороны. Довелось наблюдать, как волнуются перед встречей даже младенцы: они возбуждены, долго не могут заснуть, беспокойны, капризны. Дети постарше испытывают чувство страха и обращаются к окружающим их взрослым (воспитателям, медицинским работникам) с просьбой никуда их не отдавать, оставить в детском доме, больнице, хотя накануне изъявляли готовность жить в семье, уехать куда угодно. Спрашивали, скоро ли приедут родители.

Это естественно. Вспомните себя, когда вам приходится впервые совершать какое-то дело или пойти на какую-то важную встречу. Вам тоже приходилось волноваться в подобных ситуациях.

Может случиться, что малыш из дома ребенка испугается, увидев мужчину, и поэтому долго не сможет привыкнуть к новому папе. И это не потому, что он не любит лично вас. Просто в детских учреждениях чаще всего работают женщины, мужчины же непривычны для малыша.

А может случиться и так, что, устав от обилия женщин, ребенок начинает отдавать предпочтение мужчине и игнорировать новую маму. Наберитесь терпения, заботьтесь о новом члене семьи, подавив в себе обиду, и ваши старания не останутся не замеченными.

Советуем: не обижайтесь на ребенка, если он отдает предпочтение кому-то одному из членов семьи. Помните, что установить контакт с детьми легче всего через необычные игрушки, предметы, подарки. Подбирая их, следует учесть возраст, пол, интересы, уровень развития ребенка.

Следует знать, что дети могут вести себя при первой встрече по-разному и иногда совершенно неожиданно для окружающих. Это зависит, прежде всего, от особенностей нервной системы и черт характера детей. Эмоционально отзывчивые — охотно идут навстречу взрослым, некоторые бросаются к ним с криком «Мама!», обнимают, целуют, а все наблюдающие эту сцену вытирают слезы радости.

Эмоционально «зажатые», флегматичные ребята испуганно жмутся, не отпускают руку сопровождающего взрослого. Либо смущенно улыбаются, делают робкие шаги навстречу, протягивающим им руки новым родителям. Такие дети с большим трудом расстаются с привычным окружением, плачут, неохотно идут на контакт с новыми людьми. Переживают и будущие родители: » Мы не понравились. Он нас не любит!»

Советуем: готовясь к усыновлению, насколько это возможно, больше узнать не только о состоянии здоровья ребенка, истории его жизни, но и об особенностях характера, поведения.

Помните, что у ребенка нужно создать состояние ожидания встречи с вами, поскольку ему нужно время для привыкания. Неизвестность страшит детей даже в большей степени, чем взрослых. Если вы не можете посещать ребенка, пошлите ему свои фотографии, альбом, где он сможет увидеть те условия, в которых ему предстоит жить (комнату, двор, привлекательные места окружающей местности, игрушки, животных и еще какие-то значимые для него мелочи, ждущие его в новом доме). Подберите самые удачные фотографии своей семьи, животных, имеющихся в доме, сделайте трогательные надписи, привлекательно оформите. Хорошо, если все это ребенок получит до того, как вы его будете окончательно забирать в семью.

После того, как контакт усыновителей и ребенка состоялся, руководитель учреждения, в котором находится ребенок или его опекун, пишет согласие на усыновление, а специалисты органов опеки заключение об обоснованности и о соответствии усыновления интересам ребенка для суда.

Галина С. Красницкая, кандидат педагогических наук, консультант по вопросам семейного устройства детей

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *